Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 34)
Он продолжал что-то хлебать из тарелки, не глядя на посетителя.
— Известно ли вам что-нибудь о пребывании наших войск и где находится государь?..
Дверь с шумом распахнулась, впустив австрийского полковника. Вид у него был полубезумный; генерал предложил ему вина, но тот отказался: до вина ли теперь! Они разбиты, за ними гонятся! Весь его полк, загнанный в ров, сдался в плен!
Шишков еще раз извинился и откланялся; на него не обратили никакого внимания.
Дома он отправил слугу к гоф-фурьеру — уведомить о катастрофе. И чтоб лошади были готовы! Хотя куда же ехать?.. И как? Уже ночь, темно, дороги дурные; коляска опрокинется — костей не соберешь… Господи всемогущий! Прелестный и Животворящий Крест Господень! Помогай мне со Святою Госпожой Девою Богородицею и со всеми святыми вовеки! Аминь.
Рано утром в доме поднялась суматоха; хозяева укладывали вещи и готовились уезжать — французы идут! К Шишкову заглянул казачий полковник Ефремов: не худо бы закладывать лошадей, придворные повозки уже отправились.
Дорога на Прагу была совершенно разбита; вдоль нее пробирались телеги, запряженные волами; навьюченные люди брели через лес, продираясь сквозь ветки. Коляска то и дело увязала в грязи, кони совершенно выбились из сил, когда дотащились до Комотау на богемской границе. На воротах заставы было начертано выцветшей краской: Chomutov; Шишков в очередной раз посетовал на то, как немцы портят славянские названия.
Где находятся армии, никто не знал; говорили только, что французы идут к Теплицу. Утром невыспавшийся Шишков вышел на улицу размять ноги перед новым переездом и вдруг увидел русского офицера, скакавшего верхом. Старик бросился прямо под копыта, крича офицеру остановиться: не знает ли он, где главная квартира? Тот отвечал, что государь в Лауне и все войска тоже там.
В Лауне? Вот те на! Это как раз по дороге в Прагу! Шишков-то думал, что главная квартира позади него, а она оказалась впереди! Вот только Лаун лежит прямо против Теплица, в тридцати верстах. Как бы не наехать на французов…
Тпру! Тпру! Кучер резко натянул поводья и перекрестился. Прямо на дороге лежали люди — десятки, сотни людей, на версту вперед! Это были австрийские солдаты в измаранных грязью белых мундирах и панталонах, в шапках и без, с ранцами и подсумками. Они лежали кто на спине, кто на боку, сжимая руками ружья. Неужто убиты?! Шишков приподнялся в коляске — и услышал храп. Они всего лишь спят! Мертвым сном… Коляска съехала с дороги и с трудом пробиралась вперед опушкой леса, подпрыгивая на узловатых корнях.
Несколько кустов на склоне дымились, подожженные снарядами; серая пелена стелилась над дорогой, сползала в овраг, за которым, в узком дефиле, пытались развернуться французы. Пехота пользовалась передышкой, чтобы оттащить в сторонку убитых; раненые, какие могли ходить, ковыляли в Пристен на своих двоих. Появление конницы встретили радостными возгласами. Генерал Депрерадо-вич отправился на холм, где находился граф Остерман-Толстой; вскоре оттуда прискакали ординарцы: кирасирам строиться на правом фланге, за оврагом, уланам и драгунам — на левом.
Солдаты с закопченными порохом лицами отдыхали прямо на земле, грызли сухари, жевали, устало двигая челюстями и посматривая на небо: тучи висели низко, однако ветер гнал их прочь. Может, хоть сегодня дождя не будет…
Вместо грома небесного раздался грохот пушек и взрывающихся снарядов. Тотчас затрещали барабаны, люди вскакивали и бежали строиться, некоторые падали с криком, зажимая сочащиеся кровью раны… Артиллерия принялась отвечать, застрельщики рассыпались цепью, прячась за кустами, и тоже вступили в бой.
— Зовите сюда мясников!
Алая кровь, бившая из раны, забрызгала лицо одного из адъютантов, снимавших с коня Остермана-Толстого. Перебитая у самого плеча, левая рука графа висела плетью, острые осколки кости торчали наружу Побледнев и тяжело дыша, он присел на барабан; его поддерживали за плечи. Хирурги примчались бегом, Остерман обвел их взглядом, сощурив близорукие глаза.
— Твоя физиономия мне нравится, — сказал он самому молодому, — отрезывай мне руку.
Барабан теперь служил операционным столом; пациент сел на землю, адъютант прислонился спиной к его спине. Генерал запретил держать его. Оператор распорол рукав мундира, его помощники приготовили инструменты: кривой нож, пилу, крючья, иглу, шелковые нитки… Прежде чем зажать зубами пулю, Остерман приказал, чтобы рядом пели какую-нибудь русскую песню. Зажмурившись и стиснув челюсти, он издавал сдавленный, утробный рев, а рядом горланили в четыре глотки казаки, сопровождая припев заливистым присвистом:
Французы шли двумя колоннами — четко, неудержимо, даже рои безжалостной картечи не могли остановить их продвижения. Вот они уже ворвались в Пристен, вот захватили батарею, изрубив орудийную прислугу… Сменивший Остермана Ермолов, мучаясь, смотрел, как гибнут защитники новых Фермопил: коннице действовать невозможно — места нет, еще потопчут своих… С правого фланга доносилась оживленная перестрелка, но и там нельзя было наступать, чтобы ударить врагу в бок или в спину: овраг проклятый… «Ура-а-а!» Семеновцы быстрым шагом двигались к батарее; вот уже побежали, вот смешались с французами в безумии рукопашной… «Па-ла-ши… вон! Набрать повод! Рысью… марш!» Кто это скачет впереди? Дибич? Значит, Барклай уже на подходе! Ермолов повеселел. «К ата-ке… Марш-марш!»
Кошкуль галопом несся вперед, занеся палаш над головой. Французы бежали; один остановился, повернулся, поднял ружье — поздно: Петер наскакал на него, рубанул с потягом. Пытаясь спасти свою жизнь, люди скидывали ранцы, бросали ружья, карабкались по крутому склону, цепляясь за кустики травы, под защиту дремучего леса, но на равнине спасенья не было. Запела кавалерийская труба; навстречу выехали польские уланы, подравнялись, пустили коней курцгалопом, опуская пики… Поворачивать назад было поздно; Кошкуль перебросил палаш в левую руку, вынул пистолет, дал коню шенкелей. Трепетали краснобелые значки под стальными жалами. Выстрелив в улана, приближавшегося справа, Петер дернул левый повод и налетел на того, что слева, выставив палаш в терцию. Кони столкнулись, острие с хрустом вонзилось под задранный подбородок, Петер резко выдернул его, перебросил в правую руку, развернул коня, поравнявшись с уланом из второй шеренги, рубанул его по левому плечу…
Батальон семеновцев лишился всех офицеров, кроме двадцатилетнего прапорщика Якушкина, который и принял на себя командование. Одна французская колонна была рассеяна, вторая истреблена, но Пристен остался в руках у Вандама. Прорыв из Кульма в Теплиц он отложил до утра.
Почти все солдаты были босы: башмаки и боты утонули в болотной грязи, когда пехота, сбитая с дороги кавалерией и артиллерией, продиралась через лес. Заросшие щетиной грязные лица, запавшие щеки, воспаленные от бессонных ночей глаза, нетвердая усталая поступь — и это гвардия! Прослезившись, Александр достал из кармана белый батистовый платок.
В Теплице выяснилось, что в нескольких верстах оттуда весь день шло сражение, поэтому там провели только ночь, подкрепившись печеной картошкой, а утром поспешили на помощь товарищам.
Сотня орудий палила беспрерывно; сквозь грохот едва можно было расслышать барабанный бой и команды офицеров. Русские атаковали первыми, ударив в центр; одновременно австрийцы пытались обойти французов с левого фланга. За час до полудня гул пушек и треск ружейной пальбы послышались в тылу; Вандам поскакал туда сам. По дороге от Ноллердорфа двигались густые колонны. Это Мортье и Сен-Сир! Наконец-то!.. О нет! Вместо синих мундиров с красными эполетами и белой портупеей по дороге шагали зеленые фигурки с серыми ранцами и черными ремнями на груди. Пруссаки! Император послал Ван-дама расставить силки для союзников, а он сам очутился в западне! Но ничего, еще не все потеряно. Они прорвутся к своим! Адъютант повез приказ генерал-адъютанту Корбино: атаковать пруссаков кавалерийской бригадой, чтобы расчистить дорогу для пехоты.
…«Прощайте. Желаю вам скоро стать капитаном!» Эти слова звучали в ушах поручика Булгарина, когда он строил своих улан в колонну по четыре, заняв место с левого края первой шеренги, а потом повторялись под топот копыт, учащаясь: «Желаю-вам, скоро, стать ка-питаном; желаю-вам, скоростать, капитаном…»
— Vive l'empereur! — крикнул Тадеуш, опуская пику.
Пруссаки не ожидали нападения и даже не успели развернуться в боевой порядок из походных колонн. Артиллерия двигалась по дороге; звук кавалерийской трубы и гудение земли под копытами вызвало панику; солдаты бестолково метались, рубили постромки лошадей и забирались верхом, пытаясь спастись; в несколько мгновений оставшаяся у орудий прислуга была изрублена, а конница мчалась дальше в гору, по которой спускалась пехота. Мелькали палочки в руках барабанщиков, трубили горнисты, надрывались офицеры, строя солдат в закрытые колонны, ощетинившиеся штыками; из взбухших пороховых облачков вырвались вспышки выстрелов; в третьем ряду поспешно заряжали ружья, чтобы передать во второй.