Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 35)

Ружья — не пушки. Старшего брата Корбино убило ядром при Прейсиш-Эйлау, младшему оторвало ногу при Ваграме, с него же сейчас всего лишь сбило пулей шляпу. Генерал сломал свою саблю и теперь рубился прусской.

Прошлой зимой Корбино отыскал брод через Березину, и французы прошли там, где русские их не ждали. Они прорвутся и теперь! По лбу стекала струйками кровь, кожу на черепе нестерпимо жгло, но останавливаться было нельзя. Еще немного… еще… еще… все, путь свободен!

…Кирасиры мчались непробиваемой стеной, колено к колену. «Левое плечо вперед! Марш!» Куда бы ни бросились французы, они везде натыкались на конницу — русскую или австрийскую. На склонах гор лежали трупы тех, кто не успел добраться до спасительной дубравы: за конницей шла пехота. Метавшиеся в ловушке останавливались, бросали оружие и поднимали руки вверх.

— Здра-жла, ваше величе-ство!

Императорская свита остановилась перед новой колонной.

— Поздравляю вас с победой! — звучным голосом произнес Александр.

— Ура-а! Ура-а! Ура-а!

Государь наслаждался. Впервые он присутствовал при сражении, завершившемся бесспорной победой русского оружия! Даже стоя с обнаженной головой перед длинным рядом мертвых тел, он с великим трудом сдерживал радость, рвавшуюся наружу. Генерал Вандам подъехал верхом и покорно склонил голову, подавая свою шпагу; Александр велел генералу Волконскому принять ее. За Вандамом следовали еще три генерала; им всем пришлось смотреть, как казаки гонят пленных, растянувшихся в длинную колонну.

— Сочувствую вашей утрате, — мягко сказал Александр Остерману-Толстому, указав глазами на пустой рукав мундира.

— Быть раненным за Отечество весьма приятно, — отвечал граф, — а что касается левой руки, то у меня остается правая, которая мне нужна для крестного знамения, ибо на Бога полагаю всю свою надежду.

— Voilà qui est bien dit[35].

Преследовать рассеянного неприятеля отправили армию, гвардии же было приказано вернуться в Теплиц и подготовиться к завтрашнему параду. Но прежде нужно было предать земле тела убитых.

Государь щедро заплатил владельцам домов, построенных на горячих источниках, чтобы гвардейцы смогли в них помыться. Чистым выдавали башмаки и штиблеты из отбитого французского обоза. Теплицские дамы преподнесли графу Остерману-Толстому изящный серебряный кубок в знак благодарности за избавление Богемии от ужасов войны.

Крытые носилки медленно плыли по дороге, сопровождаемые многочисленной толпой верховых и пеших. Любопытный Шишков пошел посмотреть — хоронят, что ли, кого? «Моро, Моро», — звучало со всех сторон. Пробившись ближе к носилкам, Шишков увидел бледный, заострившийся профиль («Батюшки! Убили!»), затем руку, поднявшуюся и ухватившуюся за кисть балдахина («Слава Богу! Живой!») Носилки проследовали мимо, один из верховых поскакал вперед, к Лауну — должно быть, узнать, куда нести генерала.

Уже на въезде в город толпе пришлось посторониться, чтобы пропустить почтовую коляску. Рядом с дородным русским фельдъегерем сидел высокий, плечистый французский генерал. Шишков подивился про себя: кто бы это мог быть? В толпе, осведомленной лучше него, тотчас послышались крики: «Вандам! Вандам!» Все побежали за коляской; когда Шишков, отдуваясь, подходил к почтовому двору, там уже было не протолкнуться от людей всякого звания. Коляска стояла пустая; пока выпрягали лошадей и впрягали новых, прошло не меньше часа — толпа ждала и не расходилась. Наконец на крыльце появился фельдъегерь. Зеваки подались вперед, увлекая с собой Шишкова. Возница уселся на козлы; тотчас со всех сторон посыпались громкие издевки. Одни кричали: «Вези его тихонько, дай людям наплевать ему в рожу!», другие, напротив, советовали нестись во весь дух и где-нибудь опрокинуть коляску, чтобы седок сломил себе голову Почтальон весело отшучивался, потом достал свой рог и затрубил, чем вызвал новый взрыв смеха. Вандам вышел из дома; лицо его было бледно и напряжено, спину он держал нарочито прямо и двигался как автомат.

— Езжай в Сибирь, лови там соболей! — закричали ему, как только он сел в коляску. — Тигр! Крокодил! У-у, змей подколодный!

Не понимая, что ему говорят, генерал на всякий случай поклонился, тогда ему стали грозить кулаками, продолжая выкрикивать оскорбления.

— Пошел! — фельдъегерь ткнул возницу в спину кулаком.

Свистнул кнут, лошади резво взяли с места, вслед коляске полетели камни.

Пруссаки привезли с собой понтоны, у шведов их не было. Русские отдали шведам свои, а сами поплевали в ладони и взялись за топоры. В несколько минут прибрежные дома были разобраны по бревнышку; погрузившись на сколоченные из них плоты, саперы переправились через Эльбу и принялись строить предмостное укрепление.

— Для вас, русских, нет ничего невозможного! — воскликнул Бернадот, подъехав к графу Воронцову, следившему за работами. — Если бы ваш император был честолюбив, вас приходилось бы убивать по отдельности, как белых медведей на Севере.

Своей улыбкой Карл Юхан показывал, что шутит, и Воронцов тоже улыбнулся, отсалютовав ему.

— Вы, шведы, не умеете воевать, но еще научитесь, — тем же тоном продолжал кронпринц, обернувшись к фельдмаршалу Стединку. — Учитесь у русских: для них нет ничего невозможного.

Волконский переглянулся с Воронцовым: не слишком-то деликатно говорить такие вещи старому заслуженному вояке, подписавшему в качестве посла Фридрихсгамский договор, который лишил Швецию Финляндии. Но это замечание вписывалось в общую линию Бернадота: он всячески старался снискать любовь русских, доходя в своей учтивости до лести. На походе квартира главнокомандующего почти всегда находилась при русском корпусе, а не при шведском, и караул его тоже состоял из русских. Кронпринц следил за тем, чтобы русских солдат размещали по домам, оставляя их на биваках только в крайних случаях, а на разводах здоровался с людьми, спрашивал, давали ли им сегодня водки, и приказывал выдать еще. И он добился своей цели: когда поезд Бернадота обгонял русскую колонну, по ней тотчас прокатывалось «ура!», причем кричали не по приказу, а от чистого сердца. «Не так ли поступали и полководцы суворовской школы?» — думал про себя Волконский. Государя многие солдаты в глаза не видели, Отечество — за лесами, за долами, а за хорошего командира они пойдут в огонь и в воду. Хотя Бернадот, конечно, подражает не Суворову, а Наполеону…

Серж приезжал на главную квартиру дважды в день — докладывать о сведениях, собранных разведывательными отрядами. Ходили слухи, что Наполеон из Дрездена пойдет на Берлин; один из гонцов примчался с донесением о том, что французы перешли на правый берег Эльбы, их авангард выступил из Виттенберга на северо-восток, угрожая союзникам слева. Дурная весть: если французы перехватят обозы и парки, Северная армия останется без хлеба и снарядов. Вместо того чтобы просто наблюдать за передвижениями неприятеля, фон Бюлов решил атаковать его и понес большие потери, потому что Бернадот наотрез отказался прислать ему подкрепление. Волконский никак не мог понять: то ли кронпринц задумал некий хитрый маневр, то ли просто не хочет воевать. По слухам, под Дрезденом было сражение, окончившееся не в пользу союзников… Карл Юхан слал парламентера за парламентером к маршалу Нею, принявшему командование французской Берлинской армией вместо Удино, так что тот уже запретил принимать их. Что все это значит? Однако ясная улыбка Бернадота рассеивала все сомнения полковника, как солнце утренний туман.

Первого сентября Бернадот отправил ординарца к генералу Тауэнцину с приказом идти к Денневицу, наперерез французам, и там поступить под начало фон Бюлова. Тауэнцин приехал в Рабенштейн, где находилась главная квартира, чтобы сообщить, что французы заняли Зайду и совершают фланговое движение к Цане, откуда до Денневица не больше двух миль. Отругав генерала за то, что он явился сам, оставив войска без общего командования, Бернадот отправил его обратно, но все же приказал Стединку и Винцингероде к следующему утру сосредоточить силы на высотах у Лоббезе, в одном переходе от Денневица, а Воронцову и Чернышеву выступить из Рослау, где наводили мост, чтобы преградить путь новым неприятельским колоннам. Расписание общего движения кронпринц вручил Волконскому.

— Вы отвечаете мне за порядок, — сказал он, глядя Сержу в глаза. — Пока все войска не пройдут, не пропускать ни одной повозки, даже моей.

Местность, по которой предстояло идти, напоминала собой бугристую кожу оспенного больного с прыщами и бородавками. Дорога вилась меж песчаных холмов, покрытых сосновыми рощицами; при каждом порыве ветра нужно было закрывать глаза, чтобы их не запорошило, а на зубах потом хрустел песок. Кавалерия и конная артиллерия поднимали тучи пыли, полностью окутывавшей пехоту, начинавшее припекать солнце усиливало сходство с пустыней. Серж все же не уберегся и протирал глаза платком, когда рядом с пыльным облаком, поднятым пехотной колонной, взвилось другое, пытавшееся столкнуть первое с дороги. Это был обоз главнокомандующего, состоявший из коляски и нескольких фургонов; Волконский приказал ему остановиться и пропустить войска; начальник обоза не соглашался; они принялись кричать друг на друга; начальник схватился за саблю, Серж махнул рукой казакам у себя за спиной, те взяли пики наперевес… Было около десяти часов утра; на востоке послышались громовые раскаты. Взглянув еще раз на небо, где ослепительно сияло солнце, Волконский понял, что это пушки.