Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 32)

Приятели вернулись на левый берег. К ужину в дом Бертолле явилось множество гостей, столы накрыли в саду под тенистыми липами. О войне почти не говорили: это было где-то там, далеко, и никого не касалось; в сумерках все пошли обратно — любоваться иллюминацией на Королевском мосту и Елисейских Полях.

В свое первое пребывание в Париже Мориц осмотрел только правый берег Сены. Господин Бертолле любезно устроил ему экскурсию, показав Пантеон с гробницами великих людей, Сорбонну и Дом инвалидов, восстановленный Наполеоном после революционных бурь. Его часовня должна была стать усыпальницей великих полководцев, и для начала император перенес туда прах Тюренна. Посетители толпились перед шпагой Фридриха Великого, которую Наполеон велел повесить в этой церкви после победы при Потсдаме. Тут же висели русские знамена, захваченные в 1807 году. Не удержавшись и позабыв о том, что он «месье Дюлон», Коцебу уверенно заявил французам, что эти знамена фальшивые: их изготовили в Варшаве.

Господин Бертолле изрядно повеселил доктора Летьера рассказом о розыгрыше, который часто проделывают с провинциалами. Их уверяют, что в Доме инвалидов содержится солдат с деревянной головой. Те сначала не верят; их все же ведут в помещения, где постояльцы, подговоренные шутниками, подтверждают, что человек с таким протезом действительно существует: вот его койка, он только что вышел. Заинтригованные простаки идут его искать, давая на чай то одному, то другому и слыша в ответ: «Да, он только что был здесь, вот его недопитый стакан. Да, недавно проходил по коридору, его позвали бриться». Дортуары, коридоры, столовая, кухня, умывальная — обойдя почти всю богадельню, гости попадали в садик, где их встречали дружным смехом.

В садике прогуливались инвалиды — на деревяшках, с пустым рукавом, с черной повязкой на глазу… Мориц посторонился, пропуская женщину, которая тащила за собой тележку со своим безруким и безногим мужем. Шла она довольно быстро, тележка подпрыгивала на неровных камнях, человеческий обрубок сносил это молча, хотя ему, должно быть, приходилось несладко. Подойдя к скамейке, женщина уселась на нее и принялась вязать чулок. Тележка оказалась прямо на солнце; инвалид смотрел в небо, беспомощно моргая слезящимися глазами.

На обратном пути в Суассон Коцебу никак не мог отогнать от себя эту картину: обреченная покорность на лице искалеченного войной человека и угрюмая суровость его жены, исполнявшей христианский долг без сострадания.

Встревоженная мадам Летьер поджидала их у ворот. В дом приходили жандармы! Она сказала им, что месье Морис уехал вместе с доктором к больному, чтобы ассистировать при сложной операции, и они ей поверили, но ему лучше немедленно явиться к коменданту. У Коцебу оборвалось сердце; доктор подвез его и остался ждать: он винил себя за то, что, возможно, навлек неприятности на своего постояльца.

Капитан де Класи был воплощением суровости. Он сухо объявил Морицу, что отныне тот должен являться на перекличку дважды в день, утром и вечером, и раз в неделю — на смотр к нему самому. Стараясь сохранять самообладание, Коцебу заверил его, что будет неукоснительно исполнять новые правила, а затем решился и спросил, чем вызвано изменение режима.

— Я не обязан давать вам разъяснения! — выкрикнул комендант.

Доктор просиял, увидев, что Мориц выходит на улицу без конвоя. Лошади устало плелись домой, как вдруг знакомый голос окликнул Коцебу из переулка. Это был Таберланд; он подбежал к дрожкам, поклонился Летьеру и заговорил с Морицем по-немецки: несчастье! Пятеро пленных бежали на север, намереваясь пробраться в Дюнкерк и оттуда морем отправиться в Англию; их схватили в Лилле, переслали в Суассон и заключили в тюрьму! Среди них Гюне!

Гюне! У Морица помутилось в глазах. Таберланд больше не знал никаких подробностей; они уговорились с ним завтра, после переклички, взять с собой доктора Куна, майора Свечина и, может быть, кого-нибудь из полковников, пойти к коменданту и попросить не запирать их друзей вместе с подлыми преступниками.

Сначала комендант и слышать ничего не хотел, но Све-чин и фон Менгден сумели задеть тайные струны его души. В чем преступление этих людей? В желании обрести свободу? Они никому не причинили зла, не покалечили, не обокрали, с какой же стати держать их вместе с убийцами и ворами? Разве сам капитан де Класи, окажись он на их месте, не попытался бы сбросить путы плена и вырваться из оков неволи?.. Необходимые распоряжения были сделаны, а Коцебу даже получил позволение навестить узников.

Мадам Летьер положила в корзинку две бутылки вина и целую жареную курицу. Мориц был этим смущен: он знал, что в семье доктора не водилось лишних денег, своих кур Летьеры не держали, а цены на рынке кусались… Он начал бормотать благодарности и обещания как-нибудь расплатиться, добрая женщина замахала на него руками и выпроводила.

Когда тюремный служитель отворил ему дверь, Коцебу застыл на пороге, растерянно скользя взглядом по изможденным, заросшим волосом лицам. Если бы Гюне не окликнул его первым, Мориц не узнал бы своего друга, к тому же все пятеро были в крестьянской одежде.

На курицу набросились с жадностью и в несколько минут оставили от нее одни кости, откупоренную бутылку с вином пустили по кругу. Они так изголодались! Днем спали по очереди, а по ночам шли по звездам, не имея ни компаса, ни карты. Приходилось спрашивать дорогу, наводя на себя подозрения. Фландрия — плоская страна: ни пригорка, ни ложбинки, все на виду — поля, поля без конца и края, разве что встретишь прозрачную рощицу, а то и укрыться негде. Может, кто-то донес о них властям, а может, просто не повезло: на четвертую ночь они наткнулись на жандармов. Такая досада! Три четверти пути уже остались за плечами… Перемирие кончилось, военные действия возобновились, об этом известно наверное. Так что размена пленных не будет. Остается лишь ждать и молить Бога о ниспослании победы нашему оружию…

Глубокой ночью, на втором переходе от Берлина, курьер доставил Винцингероде приказ Бернадота как можно скорее возвращаться обратно, потому что близ Виттенберга генерал фон Бюлов нарвался на маршала Удино, который теперь гонит его перед собой, несмотря на засеки и упорное сопротивление.

Главный корпус мог исполнить приказ легко, однако ушедшие вперед отряды подвергались опасности. Прогнав сонливость ушатом холодной воды, которую денщик вылил ему на голову, Волконский вглядывался в карту при свете свечи, пытаясь сообразить, как далеко могли уйти эти отряды и где их теперь искать. Уходящее лето рыдало дождями, дороги развезло, тучи сокращали день, ночи были темны, как вдовье покрывало…

Рассвет застал его за составлением ордеров командирам. Теперь еще нужно было выбрать смелых и умных гонцов, способных отыскать своих и не попасться в руки неприятеля, действовать по обстановке и подсказать командирам кратчайший маршрут для безопасного соединения с главными силами. День прошел в тревоге ожидания; первые гонцы возвратились только к вечеру, последние — за полночь: все в порядке. Корпус шел к Гросберену, где ему назначили позицию; начальник штаба крепко спал, сидя в седле, два казака держали его под локти. «Стой! Слезай!» Серж не проснулся, когда его вынули из седла, положили на землю и укрыли буркой.

Гросберен отстоял от Берлина всего на две мили. Утром туда подошли шведы, теперь ждали только фон Бюлова. Около полудня послышались звуки сильной канонады: пруссаки принимали бой. Часа через три прискакал адъютант генерала — без шапки, с потным и закопченным лицом: ради Бога, пришлите подкрепление! Бернадот сильнее выпрямился в седле и принял надменный вид.

— Я больше не узнаю в пруссаках воинов Фридриха Великого. Скажите генералу фон Бюлову, что у шведов и русских нет в Берлине ни жен, ни детей, вы сами должны защищать вашу столицу, а у нас еще будет где помериться силами с врагом от Берлина до Штральзунда и Одера.

Тяжело дышавший адъютант смотрел на него растерянно, словно сомневаясь в том, верно ли он понял главнокомандующего. Винцингероде боролся со своими чувствами: голос крови звал его туда, где гибли соотечественники, а голос разума призывал не вмешиваться, сохраняя субординацию. Бернадот повторил яснее:

— Скажите вашему генералу Бюлову, что я не пришлю ему ни одного русского и ни одного шведа! И если он потеряет всех своих людей и останется один, пусть все равно продолжает обороняться!

Он поднес к глазу зрительную трубу, давая понять, что разговор окончен.

Этой ночью прибыли тревожные известия: маршал Даву выступил из Гамбурга, чтобы ударить Северной армии в тыл; стоявший у него на пути граф Вальмоден отошел за Шверин; Даву теперь в четырех-пяти переходах от Удино и генерала Жерара, покинувшего Магдебург; если все они соединятся под Берлином, то…

Бернадот подозвал к себе Сюрмена.

— Сколько у нас тяжелых орудий?

— У нас есть восемь мортир, монсеньор, и…

— Отправьте шесть на правый фланг.

Адлеркрейцу он велел перебросить туда же два батальона.

Винцингероде удовлетворенно кивнул. Канонада начинала отдаляться; вероятно, пруссаки все же переломили ход боя, французы отступают. Вот теперь бы организовать преследование… Он поделился своими мыслями с Бернадотом; Карл Юхан разрешил послать вдогонку за неприятелем казачьи отряды.