Екатерина Гейзерих – Кто сжёг Лилли? (страница 3)

Лилли боялась огня. Когда кто-либо в компании прикуривал, она вздрагивала. В день, когда Матвей поднёс первую спичку к костру, он впервые увидел в её глазах беспокойную темноту испуганной лани. Потом огонь опалил волосы, ресницы и брови. Её глаза стали некрасивыми. Холодные вершины растаяли, как горы сахара. Лилли кричала от ужаса и боли. Горячий дым обжигал ей горло. Она билась в истерике, но крепкие морские узлы не позволяли ей шевелиться. За костром в экстатическом танце плясали полуобнажённые девушки — то ли русалки, то ли кикиморы. Нечисть. Ведьмы. Их лица отражали пламя костра, а глаза с расширенными зрачками намекали на эротический трепет.

Матвей безучастно смотрел, как Лилли испытывает адскую боль от ожогов кожи. Но вот она замерла. Матвей читал, что, когда ожог распространяется по телу, боль стихает. Люди, что попадают в огонь, какое-то время не испытывают ничего. Шок. Адреналин. На грани святости.

Матвей выбросил бычок. Он открутил крышку канистры. Сладковатый резкий аромат бензола. Матвей обожал этот запах. Он пошёл к костру под прицелом собственной тени. Его как будто ждали назад — места в партере пустовали. Матвей торопился с Лилли, чтобы вернуться. Если бы он дольше был рядом с ней у костра, он бы… Одумался?

— Я сделал так, чтобы она не отравилась угарным газом и не потеряла сознание раньше времени, — шептала за спиной его тень. Голую грудь Лилли облизывали языки пламени. Матвей очень гордился ей сегодня.

Будь проклято всё сущее за утренний стояк, с которым ничего невозможно бороться. Кисти Матвея сжимали кожаные ремни. Но даже без них он не хотел мастурбировать после ночных кошмаров. Слёзы катились по лицу. Ему не было стыдно. Его мозг не был согласен, что всё действительно происходило с ним. Он не верил, что он сжёг Лилли. Он любил её. Сильно. Даже сейчас, просыпаясь в психиатрической клинике без воспоминаний о прошлой жизни, всё, что он хранил в сердце, — её имя и её лицо. Матвей не верил снам. Он не верил тому, что говорила медсестра. Он не верил надписям на салфетке. Он не верил ремням, что сдерживали его кисти. Он не верил члену, что бодро стоял после ночных кошмаров.

— Возможно, ты просто не хочешь поверить, — сказала тень в углу. — А ведь всё было именно так.

Матвей повернулся в сторону звука. Из его глаз катились слёзы на подушку. Теперь две вещи причиняли ему дискомфорт — стояк и капли на коже.

— Я хочу умереть, — выдохнул Матвей.

— А зачем? — поинтересовалась тень. По голосу тени было понятно, что она не верит Матвею.

— Чтобы быть с ней, — ответил пациент.

— А зачем? — интонация не менялась.

— Хочу, чтобы всё было как раньше.

— Думаешь, она бы хотела этого?

— Да. Она хотела, чтобы мы проводили выходные вдвоём.

— А зачем? — заевшей плёнкой на магнитофоне допытывалась до Матвея тень. В коридоре скрипнула плитка. Тень замерла. Матвей ничего не видел в темноте, но он знал, что он остался один.

— Кто здесь? — шёпотом спросил он. Молчание было ответом.

Интересно, сколько прошло времени с отбоя. Время, когда все спят, чувствуешь кожей. Покой стекал по стенам к нему в кровать. Клиника дышала морфием. План сработал — таблетки не подействовали. Он проснулся раньше, чем от него ожидала медсестра. Занятие весьма утомительное, но стоит послушать, что происходит в коридоре, пока он спит. В конце концов мерзкий грязный потолок осточертел Матвею по самые гланды, даже с учётом обожжённого лица и плохого зрения.

Скрипнула плитка. По уровню эмоций для Матвея это было как взрыв вертолёта в конце фильма. Он заёрзал на месте, не обращая внимания на боль от впившихся ремней. Медсестра затянула их потуже. Матвей с нетерпением ждал следующий звук. Вновь скрипнула плитка.

— Я уже слышал это, — шептал он сухими губами. — Давай дальше. Ещё.

Слёзы высохли. По коридору кто-то неслышно ступал. Даже без скрипа Матвей чувствовал, что он не один. Женщина. Нет, девушка. Поступь лёгкая, крадучая. Мужчина бы не шёл так. Нервный пацан бы подпрыгивал, а та, что за дверью, перетекала по воздуху, как кошка. Шаги… Хм… Размер небольшой. Тридцать седьмой. Удивительно обостряется слух, когда неделями не выходишь из комнаты. В ноздри ударил резкий запах больничной утки. Матвей совсем позабыл про то, что под ним не прибрано. Будет неловко перед гостьей. Он точно знал, что это она — та девушка, что приклеивает записки у него над кроватью. Записки красной губной помадой. Очень дешёвой губной помадой, что воняет кремом для обуви.

— Ты спишь? — раздалось за дверью.

— Нет, — шёпотом ответил Матвей. Дверь открылась.

На пороге стояло привидение. Тонкие-тонкие руки, как у палочника, трепетно цеплялись коготками за косяки двери, чтобы не соскользнуть в проход раньше времени — к новому знакомому надо было присмотреться. Точнее, они были знакомы — она с ним. А вот с говорящим Матвеем — ещё нет. У неё были паучьи глаза — огромные, чёрные, с блестящими отражениями в них. Свет в палате был тусклым, но в глазах рассыпался на мириады софитов. Белков почти не было видно. Пушистые чёрные ресницы. Блёклые мышиные волосы цвета пыли. Алебастровая кожа под тонким слоем пудры, неизвестно как добытой в рамках психиатрической клиники. У неё были отвратительные ноги. Кожа на бёдрах облепляла берцовую кость. Затем выступал узел. Колено. Снова кость. И на несколько размеров больше туфли со стразами на пряжках. Верно, паучонка. Долгоножка, иначе говоря, паук-сенокосец. Глаза моргнули.

— А почему нет? — она удивлённо смотрела на него.

— Не бойся, — Матвей скривил кисть и пальцами поманил паучонка к себе. Она моргнула ещё раз.

— Я привязан, — вздохнул он.

— Я знаю, — наконец она улыбнулась и впорхнула в палату, прикрыв бесшумно дверь за собой. Она не касалась пола. Скрип плитки — то было приветствие ночной путешественницы, а не возмущение её весом.

Паучонка села на кровать. Буднично. Видимо, делала так не один раз, пока Матвей спал.

— Ты похожа на паука, — выпалил он первое, что пришло в голову.

— Меня зовут Маша. Маша — так себе имя для паука, — она не верила его словам.

— Я — Матвей.

— Забавно! У нас имена на «Ма»! — она засмеялась. — Представляешь, как здорово? Может, мы родственники?

— Может, — его неловкая улыбка говорила об обратном.

— Ты давно тут? — она всё ещё смеялась.

— Я не знаю, почти всё время я сплю.

— Это не вопрос. Я к тебе часто прихожу.

— Зачем?

— Порадовать тебя рисуночками. Тебе нравятся мои рисуночки?

Матвей размышлял, ответить честно или соврать.

— Очень, — соврал.

— Я ещё принесла!

Маша порылась в карманах больничного платья, явно ушитого по фигуре. Интересно, кто разрешил ей пользоваться иглой? На руках порезы от бритвы. Была пара свежих. Рядом с локтем было выцарапано «ВЛАД». Из кармана появилась мятая салфетка.

— Где ты их берёшь?

— В столовой дают, — Маша наклонилась над ним, чтобы дотянуться до стены. У неё совсем не было груди, но и того хватило Матвею. Он упёрся в неё плотью. Маша будто не обратила внимания, однако её грудь пару раз скользнула вверх-вниз, пока она извивалась, вешая салфетку. На стене снова появилась алая надпись «Кто сжёг Лилли?». Буквы хищно кровили в темноте. Матвей уставился на салфетку, как бык, что не может справиться с яростью. Жестоко.

Внезапно он почувствовал Машины руки на больничных штанах. Глаза паучонка следили за его реакцией. Матвей не шевелился и ничего не сказал. Маша развязала тесьму и запустила тёплую ладонь внутрь. Член дёрнулся, как сумасшедший. Матвея всегда возбуждала внезапность.

— Что, по-твоему, сейчас происходит? — ровным голосом спросил он.

— То же, что и всегда, — она шаловливо улыбалась. Щёки подрумянились. Красный кончик носа. Веснушки. Матвей вспомнил Лилли и задёргался.

— Ты всегда дёргаешься во сне, когда я так делаю, — Маша хихикнула.

— Как делаешь? — выдохнул он.

Маша уверенно спустила с него штаны и коснулась губами плоти. Похоть, омерзение и гнев захватили разум Матвея в плен. Обмен пленными не предполагался. Сердце стучало. Он видел, как её голова поднимается и опускается где-то в районе таза. Кровь приливала быстро. Бёдра жгло. Член пульсировал. Матвей со спокойным лицом смотрел в потолок. Мышцы не двигались. Ни губ. Ни бровей. На потолке горела его Лилли. Он видел глаза в окружении жёлтых ресниц, с укором смотрящие на них с Машей. По вискам катились слёзы. Он кончил.

— И плачешь каждый раз. Странный ты, — поднялась она наконец, вытирая губы.

— Маша… — он не понимал, что хочет сказать. Подушка была мокрой.

— Он меня бьёт за то, что я здесь. Я ему не рассказываю, но он каким-то образом всё знает. Неважно, когда я прихожу к тебе, он будет знать. И ударит меня снова. Вот, смотри.

Маша подняла платье до шеи. Матвей увидел её тощие рёбра и два тёмных соска, как спелые вишни. Рядом с одной из грудей уплывал под плечо синяк.

— Но я всё равно тебе ношу рисуночки. Он говорит, что я нимфоманка, а я с другим диагнозом здесь. Я не верю, что я нимфоманка, иначе я бы и с ним, и с тобой, и с Олегом, и с Игорем, и с Евгением Михайловичем… А я только с ним, а ты просто уставший и грустный, я тебе помогаю. Знаешь, откуда у меня помада?

— Откуда? — Матвей не мог с собой ничего поделать, он, как заколдованный, следовал за Машей в дебри её монолога.

— Я обчистила косметичку одного из трупов. А когда нас сюда привезли, помаду не нашли. Я её там спрятала, — страстно шептала Маша и глазами показывала вниз, на женское «там».