Екатерина Гейзерих – Кто сжёг Лилли? (страница 4)

— Ты знаешь, где мы?

Маша оглянулась по сторонам, потом надела Матвею штаны и наклонилась к его уху. Её губы пахли спермой. Матвея чуть не вырвало.

— Мы не в психологической клинике, это точно.

Она резко поднялась и скорчила рожицу. Затем стала серьёзной, изучая реакцию Матвея на её слова.

— Почему ты так решила? — у него не было никакой реакции, да и чувств в принципе. Может, таблетки так действовали, а может, он игнорировал, что его только что изнасиловали.

— Я уже лежала в психушке. Вот, — она показала шрамы от бритвы, что он и так уже успел разглядеть. — Там было двенадцать человек в палате. И шизики, и параноики, белочки, всякие конченые — все вперемешку. Режим хуже, чем в тюрьме. Туалет по минутам. Очередь в душ. Но самое главное не это. Из психушки выписывают, если плохо себя ведёшь. А отсюда невозможно выбраться.

— Зачем тебе выбираться? — напряжённо слушал её Матвей.

— Ты точно псих или больной какой. Хочешь здесь всю жизнь провести? В прошлой больнице я натолкала ваты в унитаз, меня вышвырнули со свистом. А здесь я ругалась с нашими и с медсестрой, буянила, кричала, билась в истерике, ну они к этому привычны. Кидалась кашей в потолок, курила, украла из сестринской спирт. Хожу вот по ночам, все знают об этом. Мои записки легко отследить. И знаешь что? Я ещё тут.

— Может, какой-то особый режим здесь. Учитывая, за что я лежу, на таких, как я, должно быть всем плевать, — от попытки пожать плечами боль перекосила половину спины, но Матвей закончил фразу. Маша смотрела на него, как на безумного.

— Ты хоть раз сдавал анализы?

— В жизни? Да. Мерзостное занятие.

— А здесь?

— Здесь у меня утка. Могут делать с ней что захотят.

— А мы вот не сдавали. И температуру нам не измеряли, кровь не брали, анализы тоже. А кроме таблеток — никакого лечения. Как будто не в клинике, а в тюрьме.

Матвей задумался. Пока он молчал, Маша бережно пригладила салфетку на стене.

— Ты — местный герой, — обронила она.

— Почему?

— Ты даже его затмил. Хотя он очень не любит конкуренции, — Маша задумалась, но потом в ужасе спохватилась, приложив палец к губам. — Он самый лучший. Он самый лучший. Он самый лучший!

— Кто — он? — прервал её Матвей на середине заклинания.

— Не говорим, что я тебе рассказала, что… Он ревнует. Он очень зол, что тебя называют поджигателем.

— Да кто?

— Ты поймёшь потом, — Маша явно что-то знала, но не хотела говорить ему.

— Когда? — Матвей почти рычал.

— Ты перерезал ремни, — она сопротивлялась.

— За хорошее поведение меня никогда не выпустят.

— Ты сжёг человека заживо.

— Пошла ты! — заорал Матвей и рванул ремни. Его слюна оросила паучиные грустные глаза. Маша не дёрнулась. Она не боялась, она восхищалась им и приняла бы любую смерть. Он только что понял, что она — его преданная фанатка. Она смотрела на него с материнской любовью, готовая облизывать срамные места, лечить его раны и снисходительно объяснять, как устроен этот мир. Они и правда были родственниками. Оба на «ма».

— У меня есть план, чтобы меня пустили к вам, — вернулся Матвей на подушки.

— Он не хочет этого пока что. Если бы он хотел, ты бы уже был с нами.

— Как же моё плохое поведение? — усмехнулся пациент.

— Хорошее. Не надо плохое. Ты должен хорошо себя вести.

— Хорошо, — кивнул он. — Хорошее.

— Мне кажется, у них есть система. Он влияет на медсестру и врача, они — на него. Он нужен им, потому что он выступает от лица нас. А они нужны нам. Они ведут нас сквозь тьму мимо теней и хаоса к огню. Огонь очищает нас.

Маша замерла после собственных слов, она уставилась на салфетку с алой помадой. Буквы алели в темноте. У Матвея пробежали мурашки. Déjà vu — уже виденное. Матвей видел Машу ранее, причём он слышал именно эти слова именно из её губ, он помнит грустные глаза паучонка, в которых плясали экстатические бесы.

Огонь чистил её языками. Огонь слизывал пот с белой бархатной кожи. Она не потела — ангел не может потеть. Но пусть будет пот. Бока её бёдер лоснились, а мягкая грудь сочилась и блестела в пламени костра. Лилли тяжело дышала. Кричать не было сил. Всё в ней было прекрасно, в его маленькой богине огня. Матвей гордился ей.

— Огонь очищает нас, — мужской голос рядом грязно вторгся Матвею в душу. Матвей хотел ещё немного насладиться тем, как сгорало её тело. Прекрасное тело античной статуи. Мраморное. Белое. Чистое. Непорочное. Да, она любила секс с утра, но она была только его.

— Пора вести их сквозь тьму мимо теней и хаоса к огню, — тень требовала вернуться в стаю. Матвей надел корону из картона и взмахнул канистрой бензина. Он был пьян, но не помнил, как напился. Передавали чашу по кругу. Но он отказался — чужие отпечатки губ. Он хотел целовать только Лилли. Она сопротивлялась, её держали за руки, а Матвей настойчиво целовал её в последний раз. Она кричала, что они изверги, ироды, сумасшедшие ничтожества и что место им всем в психиатрии, а ещё лучше — в тюрьме на острове. О, Лилли, ты всегда была права. Матвей гордился ей.

— Семьдесят четыре миллиметра. У тебя же член в два раза длиннее, верно? — спросила его тень. Тень разжала ладони. В ладони лежал снаряд.

— Где ты его взял? — без единой эмоции спросил Матвей. Он точно был пьян.

Но когда он успел напиться…

— Украл у отца с работы. Проверь себя, чтобы вести нас к огню.

— Что мне сделать?

— Сегодня ты говоришь с ними, не мы. Делай то, что велят тебе тени, — ответила тень.

Матвей взял снаряд и пошёл к костру. В другой руке колыхался бензин в канистре. Он подлил бензина в огонь. Взвилось пламя. Глаза его нежной лилии обнимали Матвея серьёзно и безутешно. Грустные, глубокие глаза. Лилли смотрела прямо в сердце.

— Потерпи, — кивнул ей Матвей. Он остановился перед костром настолько, насколько мог терпеть адский жар. Матвей ненавидел жару. Он как будто распахнул сотню саун одновременно. Он успел восхититься, как Лилли смогла так глубоко зайти в костёр, а потом вспомнил, как сам привязывал её к столбу.

— Я люблю тебя, — негромко шепнул Матвей. Это был первый раз, когда он сказал ей об этом. Так мало оставалось у них первых разов. Некоторые действия они совершали уже в сотый раз. Например, занимались сексом. Но чтобы сказать «люблю»… Хорошо, что он успел. Матвей подошёл ещё ближе и кинул снаряд к дровам.

Тишина. Ничего. Меж языков пламени мелькнули паучьи глазки.

— Ну?! — с напором ждала тень. Матвей повернулся в ту сторону и развёл руками. Затем обернулся на Лилли. Она всё ещё смотрела на него. Одними губами, еле слышно, только для него одного она прошептала:

— И я тебя…

Половина лица. В ту ночь Матвею скроило половину лица. Огонь съел его лицо. Лилли было мало.

— Огонь очищает нас, — продолжала читать мантру Маша. — Огонь дарует свободу, огонь доступен лишь избранным. Придёт жрец, отмеченный огнём, и проведёт наши тени к божественному огню…

— Хватит, — прервал её Матвей. Маша распахнула паучьи глаза от ужаса, но затем, испытав благоговение перед опалённым огнём, замолчала.

— Я не помню, о чём мы говорили, — честно признался пациент.

— О тебе. Ты хочешь на волю.

— На волю не хочу. Но в коридор — да.

— Я не знаю, как тебе помочь, — Маша потёрла следы от бритвы. Задев «Влада», она поморщилась.

— Скажи ему, что медсестра влюблена в меня, — холодный голос Матвея напомнил ему самому жестокие сны.

— Что?! — Маша вскочила с койки и уставилась на пациента. — Я не могу.

— Почему?

— Он убьёт её.

— Так мы в психушке или где? Почему он, кто бы он ни был, имеет власть над медсестрой? — зарычал Матвей. Его ноздри раздулись, как паруса, навстречу единственному шансу покинуть палату.

— Они связаны… Нельзя иметь отношения с пациентами. Нельзя иметь отношения между персоналом. И нельзя между пациентами тоже… Вроде бы.

Матвей не понимал, что подразумевается под отношениями, но ему было всё равно.

— Тогда скажи, что она влюблена в меня. Что она приставала ко мне.

— Это враньё, — Маша надула губы, как ребёнок.