Екатерина Гейзерих – Кто сжёг Лилли? (страница 2)

В палату вбежала медсестра. Не было у неё нежных белых рук и белого халата. Всё Матвею привиделось, он теперь ясно понимал, как сам себя обманул. Всё вокруг было грязным — халат, руки, потолок, койка, он сам. Укол. Сон.

Унизительно. Вот уже который день он лежал, разлагаясь, как покойник. Грязные спутанные волосы. Хорошо хоть борода не росла, как у мужика. Так, жидкая щетина да два-три куста волос. Иначе бы у него завелись гниды. Верно, были бы вши. Однажды Матвей узнал, что головная вошь и лобковая вошь — это разные виды вшей. И что лобковая вошь стремительно вымирает, так как леди взяли дурную привычку выбривать себе там всё. Он просил Лилли оставить всё как есть, потому что его дико смешил её неприлично буйноцветный девичий жёлтый лобок. Сколько бы там поместилось вшей! Мысль о подсчёте сытых лобковых вшей забавляла Матвея.

На стене записки не было. В палату вошла медсестра. Она улыбалась белыми отвратительными зубами, словно чистила зубы не дешёвой зубной пастой с запахом то ли мяты, то ли сосны, а средством для сантехники. Матвей считал, что таблетки намного больше подходили её зубам, чем его желудку. Белое к белому.

— Доброе утро! Ночка-то ещё, верно? — трепалась медсестра, как второсортная актриса из голливудского фильма.

— Что вы с ней сделали? — спросил Матвей. В горле пересохло. Он закашлялся.

— Сегодня я тебя порадую, — она знала, что не обязана отвечать на вопросы. — Я принесла тебе необычное молоко.

«Чудо» клубничное. Медсестра принесла ему «Чудо» клубничное. Матвей отвернулся к стене и уворачивался, когда она тянула трубочку к его бунтарским губам.

— Не хочу, — капризничал Матвей.

— Молоко сначала тоже не хотел, а потом смотри, какой зайчик. Я же для тебя старалась, голуба, — ворковала медсестра. Матвей в её устах успел побывать всеми животными средней полосы России. Птицами тоже.

— НЕ ХОЧУ! — закричал он. И получил пощёчину. Укол. Сон.

Слишком громко. Сирена гудела у него в печёнках. Странно, что он проснулся только сейчас — когда пожарная тревога была в разгаре. Таблетки. Чёртовы таблетки. А теперь ещё и ремни, будь они прокляты. Матвей мог бы сгореть заживо. Какая ирония.

Он слышал, как по потолку топали люди. Странно, что в психиатрической клинике разрешали носить каблуки. Кому-то повезло с медсестрами больше, чем ему? Или некой диве, что мнила себя светской львицей начала двадцатого века, разрешили рядиться в боа и стразы? Он слышал топот мужских ног. Туфли. Верно, туфли с подбитыми подошвами. Не похоже на больничные тапочки. Он слышал шарканье тапок в коридоре. Их этаж был совсем не такой.

— Внимание, персоналу! Устав нашей компании запрещает личные отношения между сотрудниками. Сегодня днём были обнаружены двое лиц мужского и женского пола, совершающих соитие на балконе седьмого этажа…

— Совершающие соитие. У вас беда с сексом, товарищи, — прокричал Матвей в пустоту.

— Повторюсь, персоналу запрещено устраивать личные отношения на работе. Наша компания… — не унимался громкоговоритель.

Вбежала медсестра. Укол. Сон.

Лилли сидела перед ним на кровати. Юбка с оборками и бантиками. Белые локоны. Зубы. Лилли гладила его по грязной голове.

— Не надо, — увернулся Матвей.

— Так будет лучше, — звук её голоса. Родной звук. Матвей заплакал.

— Ты много плачешь, — Лилли грустно улыбнулась.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Нам нельзя… — она вспыхнула.

Матвей открыл глаза пошире. Медсестра. Её полные, женственные округлые бёдра прикасались к его плоти калёным железом. Матвей пятился к стене, но не мог далеко двигаться — мешали ремни.

— Всё хорошо, — шептала она. — Ты поправишься. Я много видела больных. Они жизнь проводили в мягких стенах. У тебя всё будет хорошо.

— Я не помню, что такое хорошо.

— Это когда нет таблеток и уколов. А в душе всё равно спокойно.

— Какой я был, когда приехал сюда?

— Тихий. Ты был как будто очень доволен.

— Ты врёшь, — Матвей не мог отвернуться от неё, но сильно вжал голову в подушку.

— Зачем мне врать? — впервые она так серьёзно смотрела на него. Чем-то напомнила Лилли. Похожа на воробушка под дождём.

— У меня всё хорошо с логикой. Я чувствую — что-то не так.

— Логика и чувства? Тоже мне, математик, — медсестра встала и порылась в сумочке на поясе. — Где-то мои таблетки…

Она пошла к выходу из палаты. На ней не было каблуков — только потёртые летние туфли сорок первого размера.

— Я скажу, что ты меня трогала. За член. Ртом. И руками.

Она развернулась. Её лицо было очень серьёзным.

— Кому ты скажешь? — уронила голову на плечо. Матвей набрал воздух в лёгкие.

— Я всё ещё могу кричать, — с каждым звуком он смелел.

— Зачем? — она не защищалась и не злилась на него. Воробушек под дождём.

— Ты обещала меня познакомить с остальными.

— Кто-то пытался сбежать. Кто-то вёл себя очень плохо, Матвей. Очень плохо.

Медсестра вышла из палаты. Пошла за таблетками. Полуслепой и без движения, Матвей научился слышать, как ложится пыль на солнечный свет. Он слышал её шаги, тихий голос. Она говорила с кем-то. Там, дальше, за дверью, был мир. Она возвращалась обратно. Взяла пару кружочков и запихнула ему в рот. В этот раз Матвей был спокоен.

— Видишь, какие мы умницы, — устало вздохнула она. — Будешь хорошо себя вести, через месяц выйдешь из палаты.

— Месяц… — сказал Матвей и поперхнулся молоком. Всю пижаму забрызгал. Мерзость. Она вытерла ему рот и промокнула грудь. Сладкий запах остался. Матвей был покинут в унижении, влажности и с парой таблеток за щекой, что он смог не проглотить. Ночь обещала быть долгой.

— Пойдём в лес, — он целовал Лилли в губы, а она уворачивалась — смажет помаду. Матвей не узнавал её. Она никогда не красилась ярко.

— Не хочу, — смеялась она и отбивалась.

— Ты не можешь не пойти. Все ждут.

— Кто эти все? Главное — мы с тобой, — она тревожно смотрела в его глаза снизу вверх. Потом поцеловала в плечо. След губной помады остался на его коже. Матвей поморщился и стёр поцелуй.

— Ты ищешь повод, чтобы поехать с Геной, — он злился.

— Да не существует никакого Гены! Матвей, пожалуйста, прекрати придумывать себе ревность.

— Я не ревную! — заорал он и ударил кулаком в стену. — Ревнуют, когда изменяют, а ты не смеешь мне изменить! Ты — моя!

Лилли взяла его кулак и поцеловала в свежие царапины. Кровь или помада? Матвей вытер кулак о футболку. «Опять отбеливать», — про себя вздохнула Лилли.

— Пойдём в лес, — настаивал он.

— Пойдём, пойдём! Только пообещай, что следующие выходные будут только наши.

Говорят, что глаза девушек похожи на глаза лани. С Лилли было иначе. Её глаза — как две заснеженные вершины. Когда Матвей, напряжённо работая мышцами, карабкался на гору, чтобы приблизиться хотя бы к одной из них, вершины бесконечно отдалялись от него. Матвей читал, что человеческий мозг умеет определять расстояние до объектов, которые видны и не видны глазу, делая это при помощи звуковых интервалов. Их не успевает распознать сознание, так как они длятся всего несколько миллисекунд. Причём мозг человека больше доверяет звуковым интервалам, чем визуальным образам. Но ни зрение, ни слух не помогали Матвею определить расстояние до теплоты глаз Лилли. Они казались холодными заснеженными вершинами. В последние дни, сколько бы он ни карабкался, вершины были всё дальше.

— Следующие выходные? — эхом повторил он. Звуковые интервалы дали сигнал его мозгу, что Лилли находится близко. Но слух опять подвёл его.

— Следующие выходные, — до Лилли было триста восемьдесят четыре тысячи километров. Как до Луны.

— Следующие выходные… — вновь повторил он. — Посмотрим.

Матвей и Лилли шли по лесу. Лилли уверенно шла тропой, по которой они в любую погоду каждую субботу проходили до заброшенного завода. Раз за разом, суббота за субботой. Лилли игриво прыгала через корни деревьев. Иногда она оборачивалась и улыбалась Матвею. Матвей был задумчив. Он не мог оторвать взгляд от её юбки — взбитой, как морская пена. Из-под юбки торчали белые девичьи ноги с выгоревшими волосками, что золотились в свете заходящего солнца. «Хорошо, что скоро стемнеет», — думал про себя Матвей. Темнота и ночь ему нравились намного больше.

— Жаль, что она не в красном, — знакомый голос прервал его размышления, пока Матвей разглядывал кричащую Лилли на костре. Матвей не ответил.

Страх каждого человека определяет для него самый мучительный вид смерти. Кто боится высоты, тот наверняка предпочтёт костёр падению с небоскрёба. Для кого-то самый страшный суд — истекать кровью внутри железной девы. Полёт орла, укусы ядовитых змей, холодное оружие, огнестрел… Выбор огромен. Мы рождаемся одинаково, но на свете не существует двух одинаковых страданий, как и двух смертей. Последние слова, погода в тот день, оставленное имущество, в чём был человек, с каким настроением он ушёл и от кого уходил, кто его провожал в последний путь — всё это делает смерть индивидуальной. Но ещё лучше, когда смерть сопровождает история, леденящая душу. Например, мучительная смерть на костре. Или в газовой камере. Медленно газ скручивает горло и выталкивает глаза из орбит, забирается в лёгкие, разрывает сердце. Быть заживо съеденным крысами? О такой смерти можно рассказывать часами. Жизнь обрывается за пару секунд от раны, если задета аорта. Но крысы — не волки. Они не трогают аорту до последнего. Они начинают с желудка и кишок. Они действуют методично. Слаженно. Их не волнуют крики, мольбы. Они — не домашние зверьки. И не дикие. Они — приспособленцы. Это самые страшные создания на земле. Матвей до ужаса боялся крыс. А Лилли…