Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 5)
«Она прекрасно проводит время. Со мной. На пляже. Смотрит игру. Пьёт моё вино», — проносится в мыслях.
— Нормально. Держится молодцом. Вчера на тренировку ходила, смотрела, — отвечаю сдержанно.
— На твою? — Катя фыркает, приподнимая бровь. — Ну и ну. Она же в искусстве копается. Что она в волейболе поняла?
«Больше, чем ты думаешь», — мелькает мысль. Но вслух произношу:
— Заинтересовалась. Задавала вопросы. Умная девчонка.
Дочь смотрит на меня прищурившись. Её взгляд — как сканер, проникающий в самую глубину души. Дочери всегда чувствуют фальшь. Особенно моя.
— Умная, да, — соглашается она, но в её тоне слышится что-то… оценивающее. — Только ты с ней не очень-то занудствуй, пап. Не пугай её своими тренерскими нотациями. Она приехала отдыхать, а не лекции слушать.
Я выдавливаю улыбку, стараясь выглядеть естественным:
— Обещаю сильно постараться.
Оставшееся время визита я чувствую себя актёром, отвратительно исполняющим свою роль. Катя говорит о планах на выписку, о вечеринке, которую хочет устроить, о своих друзьях, с которыми мечтает познакомить Ксюшу. Каждое упоминание её имени — как острый нож, вонзающийся в сознание.
В моей голове — не больничная палата, а дом. Воспоминания накатывают волнами: её смех за завтраком, сосредоточенное лицо, когда она слушала меня на пляже, босые ноги на тёплой террасе. И чувство вины накрывает с новой силой — вины перед Катей, перед памятью Ольги.
Но сильнее вины — это странное, нарастающее влечение. Оно пугает своей неожиданностью и силой, словно волна, подхватившая тебя и несущая неведомо куда. Я пытаюсь бороться с этими чувствами, но, кажется, чем больше я пытаюсь загасить их в зародыше, тем они становятся только сильнее.
За окном палаты мелькают деревья, их зелёные кроны качаются от ветра. Солнце пробивается сквозь жалюзи, рисуя на стенах золотистые полосы. А я всё думаю о ней. О том, как она улыбается, как смеётся, как внимательно слушает. Я всеми силами стараюсь сосредоточиться на визите к дочери, но мои собственные мысли никак не хотят возвращаться к реальности больничной палаты.
Когда я ухожу, Катя провожает меня внимательным взглядом. Она что-то подозревает, я чувствую это. Но не может понять, что именно. А я… я и сам не могу понять, что со мной происходит. Словно старая жизнь столкнулась с новой, и теперь они борются внутри меня за право существовать.
Дома пахнет свежесваренным кофе и чем-то ещё — чем-то неуловимо домашним, уютным. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кружевные занавески, рисуют на стенах золотистые узоры. На кухне царит особая атмосфера — атмосфера утренней свежести и спокойствия.
Ксения стоит у раковины, моет посуду после завтрака, который я оставил для неё на плите. Её лёгкий сарафан, завязанный на шее, подчёркивает стройную фигуру. Спина открыта почти до талии, и солнечный зайчик прыгает по её позвоночнику, облизывая тёплыми мазками идеальную кожу и тонкие, словно бусины, позвонки.
— Я вернулся, — говорю громко, отводя взгляд к кофемашине, чтобы ненароком не выдать своих эмоций.
— Здравствуйте! Как Катя? — она оборачивается, вытирая руки о полотенце. Её лицо светится искренней заботой. В этом нет ни капли наигранности — она действительно переживает за подругу. От этого мне становится ещё тяжелее.
— Лучше. Ноет, что скучно. Ждёт выписки, — отвечаю я, наливая кофе. Рука чуть дрожит, выдавая моё внутреннее напряжение.
«Соберись, Андреич», — мысленно приказываю себе.
— Я сегодня хотела сходить в город, — говорит Ксюша, приближаясь. — Посмотреть старую часть. Может, сувениры какие Кате привезти, поднять настроение. Вы не подскажете, куда лучше?
Я поворачиваюсь к ней. Она стоит слишком близко. Чувствую лёгкий аромат её шампуня — свежий, как морская волна ранним утром, с нотками арбуза. Этот запах будоражит воображение, рисуя картинки, какие я не должен представлять. Как она, нагая, на рассвете медленно входит в воду…
— Я… я могу вас свозить, — слышу словно со стороны свой голос, и он звучит нормально. Почти. — Если хотите. У меня как раз дела в городе. И вам покажу места, куда туристы редко забираются.
Её глаза расширяются от искреннего восторга.
— Правда? Это было бы замечательно! Только… если вам будет несложно…
— Не сложно, — отвечаю я резче, чем планировал. — Давайте только кофе допью.
Пока пью, чувствую её взгляд на себе — изучающий, любопытный. Что она видит? Седого тренера? Отца своей подруги? Или… мужчину? Эта мысль заставляет сердце биться чаще, разгоняя кровь по венам.
«Опасная игра, Иван. Очень опасная», — шепчет внутренний голос.
Дорога в город превращается в настоящую экскурсию. Я показываю ей смотровые площадки, рассказываю истории полуострова, его улочек и домов. Делюсь легендами о греках и генуэзцах, о войне и мире. Она слушает, затаив дыхание, задаёт умные, небанальные вопросы.
Мы стоим на вершине холма, где ветер играет с нашими волосами, а внизу расстилается бухта — словно драгоценный камень в оправе скал. Но я не смотрю на знакомый пейзаж — я смотрю на её лицо. На нём отражается чистая, безудержная радость открытия. Она ловит мой взгляд и улыбается — открыто, искренне, без тени смущения или расчёта.
Эта улыбка заразительна. Я улыбаюсь в ответ, и в этот момент чувство вины отступает, утопая в простом человеческом счастье быть здесь и сейчас. С ней. Рядом.
В воздухе витает аромат моря, смешанный с запахом цветущих деревьев. Птицы поют свою утреннюю песню, а солнце медленно поднимается всё выше, заливая мир золотым светом. И в этот момент кажется, что весь мир остановился, чтобы мы могли насладиться этим мгновением вдвоём.
Мы идём по старым улочкам, залитым знойным светом. Пахнет едой, выпечкой, люди торопятся по своим делам, но мы неспешно бредём по городу, изредка останавливаясь то тут, то там, когда Ксения хочет сделать фото.
— Спасибо, Иван Андреевич, — говорит она неожиданно, её тихий голос звучит особенно нежно в этой старинной атмосфере. — Я бы никогда сама этого не увидела. И не узнала.
— Зовите меня просто Иван, — слышу я свои слова, которые словно вырываются из глубины души, минуя разум. — Андреич — это для команды и Кати. А здесь… — я делаю широкий жест, охватывая взглядом старинные стены, бескрайнее море и безоблачное небо. — Здесь я просто Иван.
Она останавливается, поворачивается ко мне. Её глаза — огромные, синие, как два бездонных озера чистейшей горной воды, в которых отражается весь мир.
— Хорошо… Иван, — произносит она моё имя осторожно, словно пробуя его на вкус. Оно звучит на её устах… по-новому. Нежно, почти интимно.
— Тогда и вы меня зовите просто Ксюша, — предлагает она. — Полностью как-то… официально.
В горле пересыхает. «Ксюша». Простое имя, но сказанное здесь и сейчас, оно кажется особенным, почти запретным.
— Хорошо, Ксюша, — отвечаю я, чувствуя, как голос становится хриплым. — Пойдёмте. Покажу вам одно местечко, где делают лучший кофе в городе.
Мы идём рядом. Её плечо иногда почти касается моего локтя. Каждое такое мимолетное прикосновение — как электрический разряд, проходящий сквозь всё тело.
Маленькая кофейня прячется в тени старинной арки. Старый грек Николай, хозяин заведения, встречает нас как давних друзей. Мы заказываем кофе по-гречески — густой, сладкий, с плотной пенкой.
За столиком у окна время теряет свою власть. Мы говорим уже не об истории — о жизни. О Москве, о её учёбе, о моём спортивном прошлом, о книгах, о музыке. Я ловлю себя на том, что смеюсь над её шутками, рассказываю вещи, о которых молчал годами. О том, как боялся первого выхода на тренерский мостик. О том, как Ольга смеялась над моей серьёзностью…
«Ольга».
Это имя повисает в воздухе, словно внезапная грозовая туча, взявшаяся из ниоткуда. Ксюша замолкает, смотрит на меня с искренним сочувствием.
— Она была… особенной? — спрашивает она тихо.
— Да, — отвечаю я просто. — Солнечной, как Катя. Только спокойнее. Она умела гасить мои бури. — Делаю глоток остывшего кофе, чувствуя горечь на языке. — После неё осталась оглушительная тишина и огромная пустота.
— А вы пытались… — она запинается, — встретить кого-то ещё?
Вопрос прямой, неожиданный. Я смотрю в её глаза — в них не праздное любопытство, а глубокое понимание, готовность слушать. И интерес. Личный.
— Нет, — отвечаю честно. — Не было ни сил, ни желания. Катя, можно сказать, была ещё подростком, злилась, замыкалась. Работа… работа спасала. До сих пор спасает.
— А сейчас? — шепчет она. Её голос едва слышен над шумом кофемашины.
Я смотрю в её синие глаза — глубокие, как море в этой бухте. И понимаю, что ответ уже есть. Он витает в воздухе между нами с прошлого вечера на пляже. Он в её улыбке, в её смехе, в том, как она смотрела на меня во время игры. Он здесь, в этой кофейне, в её вопросе.
— Сейчас… — начинаю я, но не могу закончить. Не могу сказать это вслух. Не здесь. Не сейчас.
«Сейчас есть ты, Ксюша. И эта тишина в доме больше не пугает. Она наполняется твоим присутствием», — эти слова так и остаются невысказанными.
Телефон разрывается от звонка, вырывая меня из зыбкого мира чувств и эмоций. На экране — фотография Кати. Я вздрагиваю, словно пойманный с поличным преступник. Пальцы дрожат, когда принимаю вызов.
— Пап, когда приедете? — голос дочери звучит так обыденно, так по-детски, что сердце сжимается от боли. Я обещаю, что скоро мы навестим её.