Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 4)

Я устраиваюсь на тёплом песке чуть в стороне, поджав под себя ноги. Солнце медленно клонится к закату, окрашивая небо и море в невероятные оттенки розового, оранжевого и золотого. На этом фоне разворачивается настоящая феерия — быстрая, азартная, завораживающая игра.

Мяч летает над сеткой, словно живой, игроки прыгают, падают, смеются. Иван Андреевич находится в самом центре этого действа. Он не просто наблюдает — он играет вместе с командой! Его движения точны, мощны, отточены годами тренировок. Он подаёт так, что мяч врезается в песок, рассекая его поверхность, словно снаряд. Блокирует подачи с невозмутимым спокойствием профессионала.

Я смотрю на него, заворожённая не только игрой, но и им самим. На пляже, в своей стихии, он невероятно притягателен. Сила, уверенность, харизма — всё это исходит от него волнами. Я ловлю себя на том, что слежу не за мячом, а за ним — за тем, как играют мышцы на его спине при замахе, за каплями пота, стекающими по виску, за сосредоточенным выражением лица при приёме.

«Прекрати!» — мысленно кричу я себе, но это бесполезно. Это как гипноз. Его движения завораживают меня, заставляют сердце биться чаще.

После особенно удачного розыгрыша, когда его команда вырывает очко в сложнейшей ситуации, он оборачивается и неожиданно смотрит прямо на меня. И улыбается — широко, по-мальчишески, так, как не улыбался раньше. От этой улыбки у меня внутри всё переворачивается. Я машинально улыбаюсь в ответ, чувствуя, как горит лицо, как бабочки порхают в животе.

Тренировка заканчивается с наступлением сумерек. Море окрашивается в тёмно-фиолетовые тона, а небо над головой становится бархатно-синим, усыпанным первыми звёздами. Ребята, потные, раскрасневшиеся, но довольные, начинают собираться. Их голоса звучат приглушённо, словно эхо уходящего дня.

— Андреич, как обычно? — кричит один из парней, высокий брюнет с татуировкой дракона на плече — тот самый, кто выразил беспокойство о Кате от лица всей команды.

— Как обычно, — кивает Иван Андреевич. Он подходит к большой спортивной сумке и достаёт… бутылку. Тёмное стекло, без этикетки. Перехватывает мой удивлённый взгляд и поясняет: — Домашнее вино. Отдохнуть надо.

Он разливает напиток в простые пластиковые стаканчики, раздаёт их ребятам. Подходит ко мне, и в полумраке его фигура кажется особенно внушительной.

— Попробуете? Наше, крымское. Солнце и море в бутылке, — его глаза в сумерках кажутся ещё глубже, ещё загадочнее, словно два тёмных омута.

Я колеблюсь. Алкоголь? С ним? С отцом Кати? Но отказываться как-то неловко, да и вино пахнет так соблазнительно…

— Немножко, пожалуйста.

Он наливает мне совсем чуть-чуть. Вино тёмно-рубинового цвета, играет в свете угасающего дня. Аромат окутывает меня — ягоды, травы, что-то древнее, земляное, словно сама крымская земля поделилась с этим напитком своей силой.

Я делаю маленький глоток. Вкус взрывается на языке — терпкий, насыщенный, с долгим, тёплым послевкусием, которое разливается по телу приятным теплом.

— Ого… — вырывается у меня. — Сильное. И вкусное.

Он удовлетворённо улыбается, и в этой улыбке есть что-то такое, от чего у меня замирает сердце.

— Самодел. Из нашего винограда. — Он присаживается рядом со мной на песок — не близко, но и не так уж далеко. Достаёт сигарету, прикуривает. Запах табака смешивается с морским бризом, с ароматом вина, создавая какой-то особенный, почти магический коктейль.

— Понравилось наблюдать, как мы дерёмся?

— Да! — отвечаю я искренне, чувствуя, как вино добавляет смелости моим словам. — Это так… красиво. Динамично. Вы играете потрясающе.

Он усмехается, и в этой усмешке есть что-то мальчишеское, совсем не похожее на его обычное сдержанное выражение лица.

— Стараюсь не отставать от молодёжи. Да и… — он делает затяжку, глядя на тлеющий кончик сигареты, — здесь я отдыхаю. По-настоящему.

Ребята шумят неподалёку, смеются, делясь впечатлениями от игры. Их голоса доносятся до нас, словно из другого мира. А мы сидим чуть в стороне, в наступающих сумерках, в нашем маленьком мирке, где есть только он, я и море, которое шепчет свою вечную песню.

Вино согревает изнутри, разливается приятной тяжестью. Я ощущаю присутствие Ивана Андреевича физически — тепло, исходящее от его тела, его спокойное дыхание, запах табака и моря, смешанный с пряным ароматом его кожи.

В голове немного кружится — то ли от вина, то ли от близости этого человека, то ли от всего происходящего. Мысли становятся тягучими, словно мёд, а сердце бьётся чаще обычного.

— Катя говорила… что мама… — начинаю я осторожно, словно ступаю по тонкому льду. Каждый звук кажется слишком громким в этой вечерней тишине. — Что она… три года назад…

Он не отвечает сразу. Делает глоток вина — глубокий, медленный, словно проглатывая вместе с ним боль. Шумное глотание эхом отдается в моей груди.

— Да. Рак, — его голос звучит ровно, но в нём появляется та особая, гранитная твёрдость, которая бывает только у тех, кто прошёл через ад и пытается оправиться. — Быстро всё произошло. Не успели даже опомниться…

— Мне очень жаль, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Он молчит, глядя куда-то в темнеющее море, где волны накатывают на берег, словно пытаясь унести с собой его боль.

— Жизнь идёт, Ксения. Как эти волны. Накатывает, откатывает. Ничего не поделаешь, — он поворачивается ко мне, и в полумраке его лицо кажется высеченным из камня. — Главное — не застрять в откате. Продолжать идти вперёд. Хотя бы ради тех, кто остался. Ради Кати.

В его словах нет ни капли жалости к себе. Только принятая, выстраданная правда и огромная внутренняя сила. Я испытываю острое желание прикоснуться к его руке, утешить, но вместо этого сжимаю пальцы на коленях до боли.

— Катя… она ещё не оправилась, — говорю я тихо, глядя на тлеющий огонёк в его руках. — Она очень скучает по маме.

— Знаю, — вздыхает он, и дым от сигареты вьётся призрачной лентой в воздухе. — Она злится на весь мир. Особенно на меня. Думает, я должен страдать вечно. Обижается, что живу, чем-то продолжаю заниматься — волейболом вот, например, чем-то новым увлекаюсь. — В его голосе слышится горькая ирония. — Но я живой человек, Ксения. У меня одна жизнь, которой и без того осталось не так уж и много. И я не хочу прожить её остаток в вечном трауре. Это просто жизнь. И так случается.

Его слова повисают в воздухе тяжёлыми грозовыми тучами. Откровенные, болезненные, сказанные почти незнакомой девушке. В этой откровенности есть что-то интимное. Доверие? Или отчаянная потребность быть услышанным без осуждения?

Я не знаю, что сказать. Просто слушаю шум прибоя и его дыхание, смешанное с запахом моря и табака.

Не знаю, сколько мы так сидим — время словно остановилось в этой вечерней тишине. Потом он встаёт, отряхивая песок с шорт, и его движения кажутся мне слишком резкими.

— Пора. Ребят нужно разгонять, да и нам пора домой. Завтра рано вставать — мне нужно к Кате заехать с утра.

Я пытаюсь встать, чувствуя лёгкое головокружение от вина и онемение в затекших от долгого сидения ногах. Иван Андреевич протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Его ладонь — горячая, шершавая, сильная — охватывает мою руку. Я задерживаю свою ладонь в его чуть дольше, чем нужно. Наши глаза встречаются в темноте, и в его взгляде я вижу что-то… тёплое, вопросительное, почти уязвимое.

На мгновение время замирает. А потом он отпускает мою руку и поворачивается к ребятам.

— Всё, команда, закончили на сегодня! — его голос звучит твёрдо, уверенно. — Завтра встречаемся в то же время.

Мы уходим с пляжа первыми, оставляя позади шумные разговоры команды. Дорога домой проходит в тишине, но это уже другая тишина — не неловкая, а… насыщенная. Полная невысказанных мыслей, невысказанных чувств, какого-то нового понимания между нами.

Я смотрю в окно на мелькающие огни, чувствуя вкус вина на губах и тепло его прикосновения на руке. Ветер играет с моими волосами, принося с собой запах моря и соли.

Этот вечер изменил что-то. Нет, он — всё ещё Иван Андреевич: недоступный, запретный отец моей подруги, мужчина вдвое старше, а я — до сих пор всего лишь я: двадцатилетняя подружка его дочери, по глупой случайности застрявшая у него в гостях. Но этот вечер на пляже, этот разговор за вином изменили что-то. Разорвали невидимую грань, которая существовала между нами, размыли границы дозволенного.

Я не знаю, хорошо это или плохо. Знаю только, что назад пути уже нет.

Глава 4

Иван

Катя выглядит лучше. Её лицо уже не такое бледное, хотя тени под глазами всё ещё напоминают о пережитой операции. Она жуёт яблоко, которое я привёз сегодня, и привычно жалуется на больничную скуку. Я слушаю её, киваю, поддакиваю, стараясь быть тем самым внимательным и заботливым отцом, каким должен быть. Но мои мысли… Они где-то далеко отсюда. В доме. С ней.

— Пап, ты меня слушаешь? — Катя хмурится, прерывая поток моих размышлений.

— Конечно, доча. Про доктора Алексеева, который вечно опаздывает. Продолжай, — отвечаю я, пытаясь сосредоточиться на её словах.

Она вздыхает, отбрасывая огрызок яблока в урну:

— Да ладно. Всё равно ты сегодня какой-то… отстранённый. Ксюша как? Не скучает без меня?

Мышцы спины напрягаются помимо воли. В голове проносятся образы вчерашнего вечера: она, сидящая на песке, аромат вина, смешивающийся с запахом моря, её искренний восторг от игры.