Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 3)

И тут же срабатывает внутренний стоп-кран. «Иван, опомнись. Ей двадцать. Тебе сорок семь. Это подруга твоей дочери».

После завтрака она предлагает помыть посуду, и я не возражаю. Сам иду в сад, где воздух пропитан ароматом цветущих роз и спелых абрикосов. Нужно проверить систему полива, собрать переспевшие фрукты. Работа — лучшее лекарство от ненужных мыслей. Солнце припекает спину, птицы щебечут в кронах деревьев, а море продолжает свой вечный ритм, словно напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Через какое-то время слышу лёгкие, почти невесомые шаги на выложенной камнем дорожке. Оборачиваюсь. Ксения стоит под старой грушей, ветви которой склонились под тяжестью ещё зеленоватых, но уже налившихся соком плодов. Солнечные зайчики, словно озорные бабочки, прыгают по её лицу, по обнажённому плечу, создавая причудливый узор света и тени.

— Можно? — она указывает на груши, и в её голосе звучит искреннее любопытство.

— Конечно. Берите любые фрукты. Только осторожно, ветки хрупкие, — отвечаю я, стараясь не выдать своего волнения.

Она подходит ближе, тянется к низко висящей ветке. Футболка задирается, открывая идеально округлые полушария ягодиц, тонкую талию, гладкую кожу спины. Я отворачиваюсь, делая вид, что поправляю шланг, но боковым зрением всё равно замечаю каждое её движение. Вижу, как она срывает грушу, откусывает. Сок стекает по подбородку, оставляя блестящую дорожку. Она смеётся, вытирает его тыльной стороной ладони — простой, естественный жест, в котором столько жизни, молодости, чувственности, о которой она, кажется, даже не подозревает.

«Хватит, Андреич. Хватит», — строго говорю себе, но глаза снова и снова находят её силуэт.

Она отходит к кустам малины, осторожно срывает ягоды, пробует. Закрывает глаза от удовольствия, и в этом жесте столько искренности, столько наслаждения простым моментом. Губы её блестят от сока, и я отворачиваюсь, но образ уже намертво отпечатывается в памяти.

В голове стучит набатом: «Она — гостья. Подруга твоей дочери, которая лежит в больнице. Ты — взрослый мужчина. Возьми себя в руки».

— Вкусно? — слышу словно со стороны свой голос, который звучит почти нормально, хотя внутри всё бурлит.

Она оборачивается, улыбаясь во весь рот, с полной пригоршней малины, ягоды которой блестят, словно рубины.

— Это что-то невероятное просто! — с восхищением отвечает Ксения. — Такая сладкая, в Москве такую не найти! Хотите?

Подходит ближе, протягивает ладони. Я беру несколько ягод, и наши пальцы почти касаются. Её кожа кажется прохладной, почти ледяной на фоне полуденного зноя.

— Спасибо. Да, наше солнце делает своё дело, — отправляю ягоды в рот, и сладость взрывается на языке, смешиваясь со вкусом моря и южных трав.

— Вечером, если хотите, можем сходить на пляж. Я тренировку провожу. Посмотрите, что такое настоящий пляжный волейбол.

Её глаза загораются, словно звёзды в ночном небе.

— Правда? — спрашивает она, и я киваю. — С удовольствием схожу!

— Хорошо. Сейчас я доделаю дела здесь, потом заедем в больницу к Кате. А вечером — на пляж.

Она кивает и, напевая что-то под нос, снова погружается в малиновые кусты, чьи листья шелестят от лёгкого ветерка. Я смотрю ей вслед, потом резко разворачиваюсь к шлангу, пытаясь сосредоточиться на работе.

Концентрация.

Контроль.

Никаких глупостей.

Но образ её, слизывающей малиновый сок с губ, упрямо стоит перед глазами, словно картина, которую невозможно стереть из памяти.

Этот дом внезапно перестал быть тихим. Он наполнился опасным, сладким ароматом молодости и чего-то ещё… чего-то, чего я не чувствовал очень давно. С тех пор как умерла Ольга.

Три года. Три года тишины и работы, где каждый день был похож на предыдущий, где боль притуплялась тренировками и заботами о дочери.

И вот теперь — этот ветерок перемен. Свежий, но тревожный. Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как справиться с этими чувствами, которые, словно морские волны, накатывают одна за другой, размывая привычную береговую линию моей жизни.

Глава 3

Ксюша

Визит к Кате одновременно и радостный, и тягостный.

Радостный — потому что видеть её здоровой, приходящей в себя, пусть и бледной, но уже шутящей над больничной кашей, это огромное облегчение. Её глаза всё так же искрятся, хотя в них появилась новая, серьёзная нотка. Она пытается держаться бодро, но я вижу, как ей тяжело.

Тягостный — потому что я чувствую себя ужасно виноватой. Она здесь, в этой казённой палате, с белыми стенами, среди пахнущих лекарствами простыней и скрипучих коек, а я… Я в её доме, в её гостевой комнате, наслаждаюсь крымским солнцем, морским бризом и… общением с её отцом. Эта мысль гложет меня, словно ржавый гвоздь, застрявший в сознании.

Я ловлю себя на том, что рассказываю ей про завтрак, про сад, и намеренно опускаю детали. Не упоминаю, как вкусно готовит Иван Андреевич, как его руки уверенно держат вилку, как он улыбается, рассказывая истории о волейболе. Не говорю о том, как легко с ним разговаривать, как его седые виски на солнце выглядят… привлекательно.

«Ксюша, ты предательница!» — шипит внутренний голос, пока я улыбаюсь Кате и слушаю её жалобы на врачей, на скучную больничную еду и на то, как ей не хватает свободы.

— Держись, Кать! Скоро домой! — обнимаю я её на прощание, стараясь звучать бодро, хотя внутри всё сжимается от чувства вины.

— Да уж… — она вздыхает, и в этом вздохе столько тоски по дому. — Ты там без меня не скучай. Папу только не замучай своими разговорами про Рембрандта, он этого не выносит, — усмехается она, не подозревая о том, как близко к истине она сейчас.

Я фальшиво смеюсь. Если бы она только знала, что мы с её отцом сегодня говорили — но вовсе не о Рембрандте, а о тактике блока в волейболе! И говорили весьма увлечённо, с горящими глазами, словно два единомышленника, нашедших общий язык!..

Дорога домой проходит в молчании. Иван Андреевич сосредоточен на дороге, его профиль словно высечен из камня, а я утопаю в своих мыслях, которые кружатся в голове, словно осенние листья в вихре ветра. Вина, вина, вина… И какое-то странное возбуждение от предстоящего вечера на пляже, которое я пытаюсь подавить, но оно всё равно пробивается сквозь все мои попытки.

— Переоденьтесь во что-то… попроще, — говорит отец Кати, когда мы приезжаем домой. Его голос звучит спокойно, но я чувствую в нём нотки заботы. — На песке будете сидеть. И ветерок с моря прохладный, возьмите кофту.

Я киваю и убегаю в свою комнату, голова закипает от собственных мыслей. Что надеть? Шорты? Лёгкое платье? Останавливаю выбор на джинсовых шортах и свободной белой блузке. Накидываю тонкую вязаную кофту. Волосы собираю в высокий хвост, чтобы они не мешали.

Смотрюсь в зеркало. Моё отражение выглядит… взволнованно. Щёки слегка румяные, глаза блестят.

«Ты собираешься на пляж смотреть на тренировку отца своей подруги. Не на свидание. Помни об этом», — напоминаю себе, но всё равно отмечаю, что выгляжу отлично. Что-то в моём облике сегодня другое, более женственное, более открытое.

В голове мечутся противоречивые мысли. Я не должна так себя чувствовать. Не должна думать об Иване Андреевиче как о мужчине. Он — отец Кати, он старше меня больше чем вдвое, он… Он другой. Совсем другой.

Но почему же тогда моё сердце бьётся чаще, когда я думаю о предстоящем вечере с ним? Почему ладони потеют, а в животе порхают бабочки?

«Это просто волнение, — убеждаю себя. — Просто новый опыт, новые впечатления».

Но глубоко внутри я знаю, что это не так. Что-то меняется. Что-то, чего я не могу объяснить, но что наполняет меня странным, тревожным предвкушением.

Пляж, куда мы приезжаем, оказывается совсем не похожим на те многолюдные курорты, которые я видела раньше. Это небольшая уютная бухта, спрятанная между величественными скалами, словно тайное место, известное только избранным. Золотистый песок переливается в лучах заходящего солнца, а вода здесь кажется особенно прозрачной.

Команда уже собралась — молодые парни и девушки лет двадцати — двадцати пяти, загорелые, подтянутые, с горящими глазами. Они выглядят как настоящие атлеты, и в каждом их движении чувствуется та особая грация, присущая спортсменам. При виде Ивана Андреевича они оживляются, кричат приветствия, и в их голосах слышится искреннее уважение.

— Команда, это Ксения, подруга Кати, — представляет он меня коротко, но с особой теплотой в голосе. — Катя сейчас в больнице, у неё аппендицит, поэтому Ксения побудет с нами на тренировках.

— Привет, Ксения! — разносится нестройный хор голосов. Один из парней, видимо, капитан команды или просто самый активный тут, выходит вперёд:

— Вот это новость про Катюху, жесть, Андреич! Пусть выздоравливает скорее!

Иван Андреевич сдержанно благодарит его. Капитан переводит взгляд на меня, улыбается, подмигивает, и напряжение немного спадает.

Когда Иван Андреевич сбрасывает футболку, я невольно отвожу взгляд, но краем глаза всё равно замечаю его тренированное тело. Мощные мышцы, рельефный торс, следы старого шрама на рёбрах — всё это заставляет меня покраснеть, хотя я стараюсь не показывать своих эмоций.

Его голос на пляже звучит иначе — громче, увереннее, но с какой-то особенной отеческой теплотой. Здесь он не просто тренер — он лидер, авторитет, человек, к которому прислушиваются.