Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 15)
— Катя, — начинаю я, прикрывая дверь. Звук защёлкивающейся ручки звучит оглушительно в этой напряжённой тишине. Голос мой хриплый, надломленный, но я заставляю себя говорить спокойно, твёрдо. — Сядь. Пожалуйста. Поговорим.
— Говорить не о чем! — она резко оборачивается. Лицо заплаканное, искажённое ненавистью и болью. Глаза — два тёмных омута отчаяния, в которых плещется не только обида, но и что‑то ещё — страх, растерянность, непонимание. — Всё ясно! Ты — подлец! Она — предательница! И оба вы — лицемеры! Как вы могли⁈ Как ты мог, пап⁈ Мама… мама всего три года как умерла! Три года! А ты уже завёл себе молоденькую любовницу! Мою подругу! Это же мерзко!
Каждое слово бьёт наотмашь, врезается в кожу, как осколки стекла. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как боль смешивается с гневом, с отчаянием. Но я должен выстоять. Ради правды. Ради нас с Ксюшей. Ради неё самой.
— Хватит, Катя! — мой голос гремит, заставляя её вздрогнуть. Он звучит громче, чем я планировал, но это необходимо — чтобы она услышала, чтобы поняла, что я не собираюсь прятаться за молчанием. — Не смей так говорить! Ни о Ксюше, ни обо мне! Да, я люблю её! Да, это случилось! И да, твоя мама умерла три года назад! И я скорбел! Я до сих пор скорблю! Но я жив, Катя! Жив!
Я делаю шаг вперёд, но останавливаюсь — не хочу напугать её, не хочу, чтобы она почувствовала угрозу. Мои руки дрожат, но я сжимаю их в кулаки, чтобы скрыть слабость.
— Я не обязан хоронить себя заживо! Ольга… твоя мама… она была самым светлым человеком на земле. Она бы никогда не захотела видеть меня вечным страдальцем! Она бы хотела, чтобы я жил! Чтобы был счастлив! Как и ты! Я тоже человек. У меня есть право… нет, не право… потребность быть счастливым. Любить. Дышать полной грудью, а не задыхаться в прошлом. Вечная скорбь — это не верность, дочь. Это смерть при жизни. А я устал умирать.
— Быть счастливым⁈ — Катя хохочет, и этот смех звучит жутко, неестественно. Он режет слух, как скрежет металла по стеклу. — С Ксюшей⁈ Которая даже младше меня⁈ Это и есть твоё счастье⁈ Позорное, грязное счастье за спиной у дочери⁈ Ты думал обо мне⁈ Хоть раз⁈ О том, что я почувствую, узнав, что мой отец и моя подруга… что они… — она не может договорить, её снова разрывает рыданиями. — Вы оба… вы обманывали меня! Всё это время! Пока я была в больнице! В нашем доме! Надеюсь, хоть не на моей кровати⁈
— Не на твоей кровати, — отвечаю я автоматически, и тут же понимаю, как это звучит. Идиот! Слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать, и теперь они повисают в воздухе, как обвинение, как ещё один удар по её ранам.
— О Боже! — Катя закрывает лицо руками. Её плечи содрогаются, пальцы впиваются в волосы, будто она пытается вырвать из себя эту боль. — Это ещё хуже! Значит, в твоей спальне! Там, где вы жили с мамой! Это кощунство! Как ты мог⁈
Она падает на диван, снова рыдая. Я подхожу, сажусь рядом, но не прикасаюсь. Знаю, что сейчас любое прикосновение будет оскорблением, ещё одним нарушением границ, которые она так отчаянно пытается восстановить.
В комнате — гнетущая тишина, нарушаемая лишь её всхлипами. Я смотрю на неё — на свою дочь, которую люблю больше жизни, — и чувствую, как сердце разрывается на части. Как объяснить ей, что любовь не предательство? Как донести, что скорбь не должна становиться тюрьмой?
— Катя, — шепчу я, и голос дрожит. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Понимаю, что тебе больно. Но я не хотел причинить тебе страдания. Я просто… я просто хотел жить.
Она не отвечает. Только качает головой, не поднимая глаз. Её руки всё ещё закрывают лицо, будто она не хочет видеть меня, не хочет видеть мир, который вдруг стал таким чужим.
Я сижу рядом, не зная, что сказать, что сделать. Время тянется бесконечно, а я чувствую, как между нами растёт стена — высокая, холодная, непробиваемая. И боюсь, что уже слишком поздно её разрушить.
— Катя, — говорю я тихо, но так, чтобы она услышала сквозь плач, сквозь стену обиды, которую сама же возвела между нами. — Я не планировал этого. Это просто случилось. Случайно? Да. Сильно? Безрассудно? Да. Но не грязно. Не кощунственно.
Слова даются тяжело — каждое будто продирается сквозь колючую проволоку вины. Я смотрю на её сгорбленную фигуру, на дрожащие плечи, и внутри всё сжимается. Но всё равно продолжаю:
— Я не забыл твою маму. Я никогда её не забуду. Но в моём сердце… там есть место и для другого чувства. Для Ксюши. И это не оскверняет память Ольги. Это просто… жизнь. Она идёт. Со всеми её неожиданностями. Со всей её болью. И радостью.
Тишина. Тяжёлая, густая, пропитанная невысказанными обидами. Только редкие всхлипы нарушают этот мучительный покой. Я жду. Сердце колотится как бешеное — будто пытается вырваться из груди, догнать её боль, смягчить её. Но как? Какими словами?
— Ты… ты мог выбрать кого угодно! — выговаривает она наконец, не поднимая головы. Голос звучит глухо, из‑под ладоней, но каждое слово бьёт точно в цель. — Любую! Только не её! Не мою подругу! Это плевок мне в лицо, пап! Понимаешь⁈ Ты показал, что мои чувства, моя дружба — для тебя ничего не значат! Что ты можешь взять то, что МОЁ! Как игрушку!
Её слова задевают за живое. Потому что в них есть доля правды. Горькой, беспощадной правды. Я действительно не подумал о ней — не в той мере, в какой должен был. Мысли были, конечно: «А как Катя воспримет?», «А не раню ли я её?», но я отгонял их, одурманенный чувствами к Ксюше. Заслонялся собственным счастьем, как щитом, не желая видеть, что за этим щитом остаётся человек, которым я дорожу больше всех.
— Она не игрушка, Катя, — говорю я с напором, сам не замечая, как сжимаю кулаки. — Ксюша не вещь. Она — человек. Со своими чувствами. И я… я не «взял» её. Мы… нашли друг друга. Случайно. Невозможно. Но нашли.
Голос предательски дрожит. Я делаю паузу, глотаю ком в горле, пытаюсь собраться.
— И я прошу тебя… — слова даются с трудом, будто выцарапываются из самой глубины души, — попытаться понять. Не простить и принять сразу. Просто понять. Что я не предатель. Что я твой отец, который любит тебя больше жизни. И который… который имеет право на кусочек личного счастья. Даже такого… сложного.
Тишина. Тяжёлая, звенящая. Она давит на уши, на глаза, на каждую клеточку тела. Время словно застывает, превращаясь в вязкую массу, в которой тонут все звуки, все мысли.
Катя поднимает заплаканное лицо. Глаза опухшие, красные, в них — океан боли, бездонный, бескрайний. Но ненависть… кажется, немного отступила. Сменилась опустошённостью. Бесконечной усталостью. Будто все силы ушли на этот крик, на эту бурю, а теперь осталась лишь тихая, горькая пустота.
Я смотрю на неё — мою дочь, моё дитя, — и чувствую, как внутри что‑то надламывается. Потому что понимаю: даже если она когда‑нибудь простит, шрамы останутся. Навсегда. И эти шрамы — моя ответственность. Моя плата за то, что позволил себе чувствовать.
Но в то же время где‑то глубоко, под слоем вины и страха, теплится мысль: «Я не виноват. Я просто живой». И эта мысль — слабая, робкая — даёт мне силы сидеть здесь, смотреть ей в глаза и ждать. Ждать, когда она решит, можно ли нам дальше быть семьёй.
— Я не могу… — шепчет она, и этот шёпот режет острее крика. — Не могу это принять, пап. Ни сейчас. Ни… может быть, никогда.
Её голос — тонкий, надломленный, будто хрустальная нить, готовая вот‑вот разорваться. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё холодеет. Она не просто обижена — она
— Она… Ксюша… она была мне как сестра. А ты… — её голос срывается, слова застревают в горле. — А ты для меня всегда был… героем. А теперь… теперь я не знаю, кто вы оба. И не знаю, смогу ли смотреть вам в глаза.
Эти слова — не обвинение, а приговор. Тихий, беспощадный. Они ранят глубже любого крика, потому что в них нет ярости — есть только боль. Чистая, незамутнённая, всепоглощающая.
Я протягиваю руку, осторожно касаюсь её плеча. Пальцы дрожат, но я заставляю себя не отступать. Она не отдёргивается. Но и не прижимается. Просто замирает — как статуя, лишённая жизни.
— Мне нужно время, пап, — говорит она глухо, отводя взгляд. — Очень много времени. И… я не хочу её видеть. Здесь. В нашем доме. Пожалуйста.
Удар ниже пояса. Но справедливый. Абсолютно справедливый. Потому что я действительно не подумал. Не оценил масштаба. Не просчитал последствий.
Я киваю, с трудом глотая ком в горле. Слова не идут — они застревают где‑то в груди, превращаясь в тяжёлый, давящий камень.
— Хорошо. Я… я решу это. Дай мне одну ночь. Утром… утром всё будет решено. Иди спать, доча. Пожалуйста.
Она молча встаёт. Не глядя на меня. Не прощаясь. Просто уходит — как тень, растворяющаяся в темноте. Я слышу глухие шаги по лестнице. Потом дверь закрывается с тихим щелчком. Звук окончания. Звук поражения.
Я остаюсь один в тёмной гостиной. Разбитый. Виновный. Бесконечно уставший.
Тишина давит. Она заполняет пространство, просачивается в лёгкие, мешает дышать. Я думаю о Ксюше. Где она сейчас? Сидит одна в своей комнате, плачет? Боится выйти? Боится меня? Боится Кати?
В голове — полный хаос. Мысли мечутся, рвут сознание на части. Я пытаюсь найти выход, но его нет. Есть только два пути — оба болезненные, оба неправильные.