Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 16)
Поднимаюсь по лестнице как на казнь. Каждый шаг даётся с таким трудом, будто ноги утопают в глине. Останавливаюсь перед дверью её комнаты. Рука сама тянется к ручке… и опускается. Что я скажу ей?
После всего? После той ночи под луной, когда мир казался таким прекрасным? После её доверия? Её первой любви? Её робкой, искренней надежды?
Нет. Я не могу. Не сейчас. Не так.
Прохожу мимо. Захожу в свою спальню. Падаю на кровать. В лицо бьёт запах её шампуня на подушке — лёгкий, цветочный. Запах вчерашнего счастья. Сегодняшнего кошмара.
Закрываю глаза. Перед ними — два лица.
Лицо Кати. Искажённое болью, опустошённое, с глазами, полными недоумения и обиды. Её мир разрушен, и я — причина этого.
Лицо Ксюши. Полное ужаса, растерянности, страха. Она не виновата. Она просто полюбила. Как и я.
Я разрываюсь между ними. Между долгом отца и страстью мужчины. Между прошлым и… возможным будущим.
Какой выбор сделает любящий отец?
Отступить. Защитить дочь. Сохранить то, что осталось от семьи.
Какой выбор сделает мужчина, который наконец ожил?
Бороться. Защищать свою любовь. Не дать погаснуть тому, что стало смыслом жизни.
За дверью — тишина. Тишина двух сломанных миров. И мой — третий, разорванный пополам.
Рассвет не принесёт ответов. Он принесёт только необходимость выбора. Самого тяжёлого в моей жизни.
Глава 11
Ксюша
Я не сплю всю ночь. Сижу на кровати в темноте, обняв колени, и слушаю. Прислушиваюсь к каждому шороху, к каждому звуку, доносящемуся снизу.
Сначала — приглушённые голоса. Разговор, который больше похож на дуэль: резкие выпады Кати, сдержанные, но твёрдые ответы Ивана. Потом — рыдания Кати. Такие громкие, отчаянные, будто она пытается выплакать всю боль, всю обиду, всю растерянность. А следом — голос Ивана. Сначала гневный, напряжённый, потом — сломанный, будто что‑то внутри него надломилось.
Стук захлопнувшейся двери. И — мёртвая тишина. Она страшнее любых криков. Эта тишина заполняет дом, просачивается сквозь стены, давит на виски. Она говорит больше, чем слова. Говорит о том, что всё кончено.
Он не пришёл. Не постучал. Не попытался объясниться или утешить. Эта тишина за дверью была красноречивее любых слов. Приговор.
Всё кончено. Наш запретный рай рухнул, погребя под обломками Катино доверие, моё чувство собственного достоинства и… нас. Что бы ни было между нами — любовь, страсть, безумие — оно не переживёт этой ночи. Не сможет. Потому что нельзя построить счастье на осколках чужой боли. Нельзя любить, когда один из вас — предатель, а другой — жертва.
На рассвете я встаю. Движения механические, будто я — кукла, которой кто‑то управляет. Одеваюсь. Собираю вещи. Проверяю, чтобы документы были на месте. Не хочу, чтобы выглядело так, будто сбегаю как преступник, пойманный с поличным. Хотя… разве не сбегаю именно так?
Я была вором. Украла покой подруги. Украла внимание и любовь её отца. Украла кусочек их семьи. Теперь пришло время вернуть украденное. Или хотя бы уйти, чтобы больше не напоминать о краже.
Сумка готова. Чемодан собран. Я стою посреди комнаты. Смотрю на кровать — на смятые простыни, на подушку, где ещё вчера лежала моя голова, наполненная мечтами. Смотрю на море за окном — оно окрашивается первыми лучами солнца в розово‑золотые тона. Красота, которая теперь навсегда будет отравлена горечью.
Глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы холодные, будто лёд. Сердце бьётся где‑то в горле, мешая дышать. Я открываю дверь.
Он стоит в коридоре. У своей спальни. Одетый. Бледный. С тенью щетины на щеках. Глаза — усталые, красные, полные такой боли и вины, что мне хочется закричать. Они говорят больше, чем он мог бы сказать словами. В них — раскаяние. В них — беспомощность. В них — любовь, которая сейчас кажется проклятием.
Мы смотрим друг на друга. Мир сужается до этого взгляда. До пропасти между нами. До всего невысказанного — всех обещаний, всех нежностей, всех «навсегда», которые рассыпались в прах.
— Ксюша… — начинает он. Голос хриплый, надтреснутый, будто он тоже не спал всю ночь, будто каждое слово даётся ему с трудом. — Я…
— Мне нужно уехать, — перебиваю я. Свой голос слышу как будто со стороны. Ровный. Холодный. Без эмоций. Как будто все они сгорели за ночь. Как будто внутри меня осталась только пепел. — Сегодня же. Первым поездом. Или автобусом. Неважно. Я… я не должна была оставаться. Прости.
Пытаюсь пройти мимо него к лестнице. Но его рука ловит мою. Тёплая. Сильная. Знакомая до дрожи. Его прикосновение обжигает, будто раскалённое железо. Оно напоминает о том, чего больше нет. О том, что было. О том, что могло бы быть.
— Подожди. Пожалуйста.
Я замираю. Не смотрю на него. Смотрю на его пальцы, сжимающие мои. Пальцы, которые так нежно касались меня всего… вчера? Позавчера? Кажется, прошла вечность.
В голове полный раздрай. Мысли бессвязно мечутся, и я не могу собрать их воедино. Я хочу верить ему. Хочу остаться. Хочу закрыть глаза и притвориться, что ничего не было. Но я не могу. Потому что есть Катя. Потому что есть её боль. Потому что есть правда, которую нельзя игнорировать.
Его пальцы слегка дрожат. Я чувствую это. Он тоже боится. Боится потерять меня. Боится, что я уйду навсегда. Но он не говорит «не уходи». Он не просит остаться. Он просто держит меня за руку — будто это последняя нить, связывающая нас.
А я не знаю, что делать. Не знаю, как жить дальше. Не знаю, смогу ли когда‑нибудь снова почувствовать себя целой.
— Катя… — говорит он тихо. — Она не хочет… не готова видеть тебя сейчас. Я понимаю её. Но… — он делает паузу, заставляя меня поднять на него глаза. Его взгляд цепляет мой, не отпускает, будто пытается проникнуть в самую глубину души, вытащить оттуда то, что я сама боюсь признать. — Но я не хочу, чтобы ты уезжала. Не так. Не из‑за этого.
В его словах — отчаяние. И что‑то ещё… упрямая надежда? Как огонёк в кромешной тьме, который никак не хочет угасать. Но как? Как можно верить в надежду, когда всё вокруг рушится?
— Как иначе, Иван? — мой голос звучит сдавленно, будто кто‑то сжимает горло невидимой рукой. — Она ненавидит меня. И она права. Я предала её. Здесь, в её доме. С её отцом. Какой ещё выход?
— Выход — время, — говорит он твёрже, чем прежде. Его пальцы сжимают мою руку — не грубо, но настойчиво, будто пытаются передать мне свою силу. — И разговор. Не сейчас. Сейчас она в шоке. В гневе даже. Но она умная девочка. Она обязательно поймёт. Должна понять. Я заставлю её понять!
В его глазах вспыхивает знакомый огонь — тот самый, что я видела на тренировках, когда он подбадривал команду, когда требовал от игроков невозможного. Это взгляд упрямого и целеустремлённого тренера, настоящего борца. Но сейчас он направлен не на команду, а на собственную дочь. Ради меня. И это пугает. Потому что я знаю: когда Иван решает бороться, он идёт до конца. А цена этой борьбы может оказаться слишком высокой.
— Нет! — вырывается у меня, и голос дрожит, как натянутая струна. — Не заставляй её! Не дави! Ты сделаешь только хуже! Она твоя дочь, Иван! Твоя кровь! А я… — голос срывается, слова застревают в горле, но я заставляю себя договорить: — я всего лишь… ошибка. Временное помутнение.
Он вздрагивает, как от пощёчины. Его пальцы впиваются в мою руку почти до боли — не от злости, а от отчаяния, от невозможности принять мои слова.
— Не смей так говорить! — его шёпот свиреп, но в нём нет угрозы — только боль и ярость против самой мысли, которую я озвучила. — Ты не ошибка! Что было между нами — это было настоящее! Самое настоящее, что случалось со мной за последние годы! Да, всё сложно. Да, это причиняет боль Кате. Но это не ошибка! И я не позволю тебе уйти как воришке! Не позволю!
Он тянет меня к себе. Я сопротивляюсь — слабо, почти символически. Потому что внутри меня нет сил бороться. Потому что его объятия — это крепость. Знакомая. Желанная. Последняя точка опоры в этом мире, который рушится.
Я упираюсь лицом в его грудь, вдыхая запах его кожи, мыла, бессонной ночи. И плачу. Тихо. Безнадёжно. Слезы катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки на его рубашке. Я чувствую, как его сердце бьётся — ровно, сильно, — и это биение будто пытается вернуть меня к жизни.
— Что же нам делать? — шепчу я сквозь слёзы, и слова выходят едва слышно, как последний выдох. — Я не могу здесь быть. Она не может меня видеть. Ты разрываешься… Всё разрушено…
— Ничего не разрушено! — он целует мои волосы, мои слёзы, его губы касаются моего лица, как благословение, как обещание. — Повреждено. Да. Сильно. Но не разрушено. Дай мне время. Дай нам время.
Он отстраняется чуть‑чуть, чтобы посмотреть мне в глаза. В его взгляде — мольба. И обещание. Безумное, почти невыполнимое. Но искреннее. Такое, в которое хочется верить, даже если разум кричит: «Это невозможно!»
— Уезжай… но не навсегда. Уезжай к себе домой, в Москву. Приди в себя. Осмысли всё. А я… я останусь здесь. Буду разгребать этот ад. Говорить с Катей. Каждый день. Объяснять. Убеждать. Ждать, пока гнев уляжется. Пока она услышит и поймёт. А потом… потом я приеду за тобой. Если… если ты ещё захочешь.
Его слова звучат как мечта. Как сказка, в которую невозможно поверить. Но в них — искра надежды. Слабая, дрожащая, но живая. И я ловлю эту искру, цепляюсь за неё, как за соломинку. Потому что без неё — только тьма. Только пустота. Только бесконечное «прости».