Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 17)

— Ты… приедешь? — слышу я свой голос, и он звучит так робко, так по‑детски, будто я снова маленькая девочка, которая верит в чудеса. В нём — вся моя надежда, вся нерешительность, весь страх перед неизвестностью. — Даже если Катя… не примет?

Он смотрит на меня — твёрдо, без тени сомнения. В его глазах ни капли неуверенности, ни намёка на колебание. Только решимость. Только любовь.

— Я приеду, — говорит он так, что я чувствую: это не просто слова. Это клятва. — Потому что я люблю тебя, Ксюша. Безумно. Безрассудно. Как мальчишка. И я готов бороться за это чувство. За нас. Но мне нужно знать… ты будешь ждать? Рискнёшь ли ты ещё раз? После всего этого кошмара?

Я смотрю в его серые глаза. Они — как штормовое море: бурные, глубокие, полные противоречивых эмоций. В них — боль. Вина. Усталость от бессонной ночи, от бесконечных мыслей, от борьбы с самим собой. Но ещё — любовь. Та самая, что согревала меня в его объятиях под луной. Та самая, что заставила его бросить стул в кафе или стоять на своём, когда Катя кричала на него. Та самая, что даёт ему силы противостоять дочери, защищать то, что для него важно.

Это не ошибка. Это слишком огромно, слишком реально, чтобы быть ошибкой. Это — как землетрясение, которое перевернуло наши жизни, но не уничтожило их. Это — как огонь, который может сжечь дотла, а может согреть в самую холодную ночь.

Я поднимаюсь на цыпочки и целую его. Легко. Нежно. Как обещание. Как клятву. Как знак: «Я верю. Я рискну. Я буду ждать».

— Буду ждать сколько понадобится. Конечно, я рискну. Потому что люблю тебя. И верю тебе.

Он прижимает меня к себе так крепко, как будто хочет вдавить в себя, сделать частью себя, чтобы ничто и никогда не смогло нас разлучить. Потом отстраняется, берёт мои вещи — сумку, чемодан — и говорит:

— Я отвезу тебя на вокзал. И помни — это не прощание. Это… пауза. Для исцеления.

Мы идём вниз. В гостиной пусто. Катя, видимо, ещё спит или не хочет выходить. У двери я останавливаюсь. Смотрю на лестницу, ведущую на второй этаж, в её комнату. На сердце — камень. Тяжёлый, холодный, давящий. Я хочу сказать что‑то, попросить прощения, объяснить… Но не знаю, как. Не знаю, с чего начать.

— Передай ей… — начинаю я, но Иван кладёт палец мне на губы. Его прикосновение — тёплое, успокаивающее.

— Ничего не говори мне. Скажешь ей сама, когда придёт время. Когда она будет готова слушать и слышать.

Он открывает дверь. Утро. Свежий воздух. Крымское солнце. Оно больше не моё. Но, может быть… когда‑нибудь? Может, однажды я смогу снова вдохнуть этот морской воздух, почувствовать тепло солнечных лучей, увидеть море, которое когда‑то казалось символом нашего счастья?

Мы садимся в машину. Он заводит мотор. Я смотрю в окно на дом над морем. На террасу, где мы пили кофе по утрам. На сад, где гуляли вечерами. На окно его спальни, где всё началось. Мысленно прощаюсь. Без горечи. С надеждой. Потому что надежда — это единственное, что у меня осталось.

Дорога до вокзала проходит в тишине. Но это не тяжёлая тишина вчерашнего вечера или этой ночи. Это тишина, полная ожидания. Тишина, в которой зреет будущее. Он держит мою руку всю дорогу. Его пальцы сплетены с моими. Крепко. Как звенья одной цепи. Как символ того, что мы — вместе. Даже сейчас. Даже здесь. Даже когда я уезжаю.

На перроне он покупает мне билет. Наливает кофе из автомата. Мы стоим у вагона. Люди спешат, толкаются, суетятся. А у нас — свой маленький островок прощания. Время здесь течёт иначе. Мир сужается до нас двоих. До его руки в моей руке. До его взгляда, полного любви и обещания.

Проводник подаёт сигнал. Пора. Я смотрю на него, и в груди — смесь страха и надежды. Страха перед неизвестностью и надежды на то, что всё будет хорошо.

— Я буду ждать, — шепчу я.

— Я приеду, — отвечает он. И в его голосе — та же непоколебимая уверенность, что и раньше. — Звони. Пиши. Каждый день, несколько раз в день, — говорит он, оглаживая кончиками пальцев моё лицо. Его прикосновения лёгкие, почти невесомые, но я чувствую их каждой клеточкой кожи. В этих движениях — нежность, тревога, отчаянная попытка удержать момент, продлить его хоть на секунду дольше. — Не исчезай.

Я ловлю его взгляд — в нём столько невысказанного: страх потери, вина, любовь, которая не хочет смиряться с обстоятельствами. Его пальцы задерживаются у моей скулы, словно он пытается запомнить каждую линию моего лица, каждую тень, каждый оттенок эмоций.

— Не исчезну, — обещаю я, и голос дрожит, но я заставляю себя говорить твёрдо. — Ты… береги Катю. И себя.

Эти слова даются нелегко. В них — вся моя боль, вся моя вина перед его дочерью, моей подругой. Я знаю, что ей сейчас хуже всех. Знаю, что он разрывается между нами. И всё же я не могу не попросить его беречь себя. Потому что без него… без нас… в моей жизни останется только пустота.

— Постараюсь, — он улыбается. Устало. Грустно. Но в улыбке — сила. Та самая упрямая сила, за которую я его полюбила. Сила, которая не позволяет ему опустить руки, даже когда мир вокруг рушится. — Скоро увидимся. Обещаю.

Он целует меня. Прямо на людях. Нежно. Коротко. Но этого достаточно, чтобы поверить. Чтобы надеяться. Его губы касаются моих — едва ощутимо, как шёпот, как обещание, как клятва. И в этом поцелуе — всё: его любовь, его решимость, его вера в то, что мы сможем пройти через это.

Поезд издаёт гудок — резкий, пронзительный звук, разрывающий тишину нашего маленького мира. Я забираюсь в вагон, чувствуя, как ноги становятся ватными. Делаю несколько шагов, оборачиваюсь. Он стоит на перроне — такой близкий и уже такой далёкий.

Стою у окна. Он смотрит снизу. Поднимает руку. Машет. Я машу в ответ. Каждое движение — как последний вздох перед погружением в неизвестность. Его фигура на перроне становится меньше. Исчезает. Сначала размываются черты лица, потом силуэт, потом — только пятно одежды, а потом — ничего.

Крым проплывает за окном. Море — бескрайнее, синее, безжалостно прекрасное. Солнце — яркое, слепящее, будто издевается над моей болью. Горы — величественные, равнодушные к человеческим трагедиям. Всё это — как насмешка над тем, что происходит внутри меня.

Сердце болит. Невыносимо. Оно будто разрывается на части: одна половина остаётся с ним, другая — уезжает в этом поезде. Но в этой боли — не только горечь утраты. В ней — семя надежды. Оно крошечное, хрупкое, но живое. Оно шепчет: «Он борется за нас. Он не сдался. Значит, и ты не сдавайся».

Он борется за нас. А я… буду ждать. Потому что худой мир, пусть даже хрупкий, полный слёз и непонимания, всё же лучше доброй ссоры. Потому что за него стоит бороться. За наше невозможное, неправильное, безумное счастье. За то, что заставляет сердце биться быстрее, за то, что даёт силы вставать по утрам, за то, ради чего хочется жить.

Поезд набирает скорость. Я закрываю глаза. И вижу не гнев Кати, не её слёзы, не её разбитое доверие. Я вижу его глаза в рассветном коридоре. Полные любви и обещания: «Скоро увидимся».

В этих глазах — весь мой мир. В них — надежда. В них — будущее. В них — то, ради чего я готова ждать. Готова бороться. Готова верить.

И этого пока достаточно.

Глава 12

Иван

Дом опустел. Не физически — стены на месте, мебель стоит, часы тикают, как прежде. Но он пустой. Как будто вымер. Как будто свет ушёл вместе с ней. С Ксюшей.

Я сижу на террасе, в том самом кресле, где мы пили кофе по утрам. Её чашка всё ещё здесь — на краю стола, с едва заметным отпечатком губ на краю. Кофе давно остыл, превратился в горькую жижу, но я не могу заставить себя убрать его. Словно это последний след её присутствия, последняя ниточка, связывающая меня с тем, что было.

Смотрю на море. Оно то же самое — лазурное, бескрайнее, с лёгкой рябью волн. Но другое. Без её смеха. Без её вопроса: «А что это за бухта там, вдали?» Без её восторженных возгласов при виде дельфинов, без её привычки заплетать волосы в небрежный хвост и тут же распускать их, потому что «так удобнее». Теперь тишина. Тяжёлая, давящая тишина, в которой каждый звук — как удар молота по наковальне.

Катя не выходит из комнаты. Завтрак проигнорировала. Слышу, как плачет — иногда, тихо, прерывисто. Как раненая птичка, которая пытается взлететь, но крылья не держат. Каждый звук — укол в сердце. Я не лезу. Знаю — сейчас любое слово будет лишним. Нужно дать ранам немного подсохнуть. Но молчание давит. Вина гложет, разъедает изнутри, как кислота. Я вижу её боль, чувствую её гнев, её разочарование — и понимаю, что заслужил это.

Звонит телефон. Ксюша. Сообщение: «Доехала до Симферополя. Жду пересадку. Всё хорошо. Думаю о тебе». Простые слова. А в них — целый мир поддержки. Она сильная. Сильнее, чем я думал. В этих строчках — её нежность, её вера, её готовность ждать. Я закрываю глаза, представляю её лицо, её улыбку, и на секунду становится легче.

Отвечаю: «Береги себя. Звони, когда сможешь. Я здесь. Борюсь».

Борюсь. За нас. За право на счастье. За Катино понимание. Самая тяжёлая битва в моей жизни. Потому что противник — не внешний враг, а собственные страхи, вина, чувство долга. И любовь — такая разная, такая противоречивая. Любовь к дочери. Любовь к женщине. Как их уравновесить? Как не потерять ни одну, ни другую?