Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 14)
«Я должна выйти. Должна как‑то вернуться. Должна…»
Но что я могу? Что я должна?
В этот момент понимаю: нет правильного решения. Нет пути назад. Есть только этот миг — миг боли, стыда и осознания, что всё, что было дорого, разрушено моими же руками.
И я остаюсь здесь — в темноте, в одиночестве, в слезах. Потому что пока это единственное место, где я могу быть собой. Где я могу плакать, не прячась. Где могу чувствовать эту боль — такую настоящую, такую убийственную.
Потому что завтра… завтра придётся жить с этим. А сегодня — только слёзы. Только боль. Только невыносимая правда.
Как раньше уже не будет, мои глупые мечты разбиты, а в будущем — никаких перспектив.
Глава 10
Иван
Усаживаю дочь на переднее пассажирское сиденье и говорю мягко, но требовательно, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
— Сиди здесь и никуда не уходи.
— Что, за этой… подстилкой… побежишь? — кричит она сквозь слёзы, и каждое слово бьёт наотмашь, будто пощёчина.
Сжимаю челюсть до хруста — так, что зубы ноют, — чтобы не вспылить, не сорваться в ответ. Внутри всё клокочет: боль, гнев, отчаяние. Но я не могу позволить себе слабость. Не сейчас. Молча захлопываю дверцу, щёлкаю брелоком от сигнализации. Так вернее. Так хотя бы на мгновение создаётся иллюзия контроля над ситуацией, которого давно нет.
Размашистыми шагами возвращаюсь в кафе. Каждый шаг отдаётся в голове глухим эхом. Вижу их — Сашу и Макса — всё ещё сидят за столиком, переглядываются, не знают, куда деться. Бросаю на стол пару купюр — небрежно, резко.
— За учинённый беспорядок, — цежу сквозь зубы. Голос звучит холодно, отчуждённо. Они не решаются поднять глаза, не решаются что‑либо сказать. И правильно. Сейчас любое слово может стать последней каплей.
После этого иду в сторону уборных. Дверь женского туалета приоткрыта — словно насмешка над всем этим фарсом. Без стука врываюсь внутрь. Две кабинки, и лишь одна из них закрыта. Слышу приглушённые всхлипы, и сердце сжимается.
— Ксюш, выходи, — зову тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, успокаивающе.
Щёлкает замок, дверь приоткрывается. Ксюша сидит на крышке унитаза, с поникшей головой, плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Её лицо — бледное, заплаканное, глаза красные, опухшие. Она выглядит такой маленькой, такой беззащитной, что внутри всё переворачивается.
Со вздохом сажусь на корточки перед ней, осторожно глажу её колени. Прикосновение — как попытка передать хоть каплю тепла, хоть каплю уверенности.
— Успокаивайся. Ничего смертельного не произошло. Мы знали, что примерно так и будет.
— Я думала, ты оставил меня здесь одну! — с обидой вырывается у неё. В голосе — столько боли, столько страха, что мне становится не по себе.
Утешающе глажу её волосы, провожу ладонью по щеке, стирая слёзы.
— Ну что ты, Ксюш? Разве я бросил бы тебя одну посреди ночи в кафе? — Она поднимает на меня заплаканный взгляд, и мне больно от её разбитого вида. — Никогда. Никакие обстоятельства не заставят меня бросить тебя. Всё разрешится, обещаю.
Быстро притягиваю её к себе, жадно целую — в губы, в щёки, в мокрые ресницы. В этот поцелуй вкладываю всю свою любовь, всю свою вина, всё своё отчаяние. Я корю себя за ещё одно данное обещание, на которое, кажется, не имею права. Но понимаю: готов в лепёшку расшибиться, лишь бы сдержать слово. Готов на всё, чтобы защитить её, чтобы уберечь от этой бури, которую сам же и вызвал.
Помогаю ей подняться. Веду к выходу из уборной, но она вдруг противится, замирает на пороге, будто ноги приросли к полу.
— Не могу… Стыдно… — шепчет едва слышно, и в этом шёпоте столько боли, столько страха, что мне хочется испить его до дна.
Чуть поморщившись, говорю ей:
— Забей, уже все всё забыли.
Она смотрит недоверчиво, и я забрасываю руку ей на плечо, обнимаю, позволяя спрятаться в моих объятиях от чужих взглядов. Чувствую, как она дрожит, как её тело напряжено до предела. Хочу сказать что‑то ещё, что‑то успокаивающее, но слова застревают в горле.
Мы пересекаем зал кафе. Каждый шаг — как испытание. Чувствую на себе взгляды — любопытные, осуждающие, сочувствующие. Но мне плевать. Главное — вывести её отсюда, укрыть от всего этого, дать хоть немного покоя. Возле самого выхода вынужден опустить руку — нельзя больше показывать то, что и так уже очевидно.
Открываю ей дверь. Холодный ночной воздух ударяет в лицо, будто отрезвляя. В полной тишине мы доходим до машины. Я открываю сначала водительскую дверь, потом заднюю, за собой. Ксюша ныряет в салон и сжимается в маленький комок нервов под пылающим взглядом Кати.
В машине — гнетущая тишина. Катя не говорит ни слова, но её молчание — как острый нож. Ксюша не поднимает глаз, её плечи дрожат. Я сажусь за руль, сжимаю его так, что пальцы белеют. В голове — хаос. Мысли мечутся, сталкиваются, не дают сосредоточиться.
«Как всё исправить? Как вернуть хотя бы каплю спокойствия? Как не потерять их обеих?»
Но ответа нет. Есть только дорога впереди — тёмная, неизвестная. И три человека в машине, чьи судьбы теперь связаны этой болью.
Дорога домой — как путь на эшафот. Каждый метр асфальта под колёсами кажется пропитанным свинцовой тяжестью неизбежного. Тишина в машине стоит гробовая, давящая, будто вакуум, в котором даже дыхание звучит оглушительно.
Катя сидит, отвернувшись к окну. Её силуэт — жёсткий, негнущийся. Плечи напряжены в струнку, пальцы впились в край сиденья. Я вижу, как подрагивает её подбородок, как она сжимает губы, чтобы не разрыдаться. В этой сдержанности явно читаются вся её боль, вся ярость, всё непонимание происходящего.
Ксения — на заднем сиденье. Её рыдания — не детские всхлипы, а глухие, надрывные стоны обожжённой души. Каждое «ох» — нож в моё сердце. Я ловлю её заплаканное лицо в зеркале заднего вида: щёки в разводах от слёз, глаза — два тёмных озера отчаяния. На её лице — отпечаток вины и ужаса, словно только она виновата в том, что случилось.
Я сжимаю руль так, что кости хрустят. Пальцы немеют от напряжения, но я не могу ослабить хватку — будто руль единственный якорь в этом хаосе. В голове гудит, стучит, бьёт набатом:
Каждый километр до дома давит на грудину, как бетонная плита. Дорога тянется бесконечно, фонари мелькают за окном, а я чувствую, как время распадается на осколки. В каждом из них — крик Кати, её слёзы, её ненависть.
Пытаюсь заговорить, голос звучит хрипло, непривычно:
— Катя, выслушай меня, пожалуйста…
— Молчи! — её крик оглушителен, бьёт по нервам, словно хлыст. — Не смей мне ничего говорить! Всё равно соврёшь! Всегда врал! «Нет никого»! Ага! Прямо у меня под носом! С моей же подругой! В нашем доме! Ты… ты…
Она со злостью ударяет по бардачку. Звук — резкий, хлесткий — заставляет вздрогнуть. На заднем сиденье Ксюша снова захлёбывается рыданиями, её плечи содрогаются, она прячет лицо в ладонях.
Я стискиваю зубы. Чувство вины грызёт изнутри, разъедает как кислота. Но вместе с ним — яростное, безумное желание защитить то, что возникло у нас с Ксюшей. Даже перед лицом этой катастрофы. Даже если весь мир рушится. Даже если дочь ненавидит меня.
Наконец — дом. Фонарь у крыльца светит тускло, будто стыдится смотреть на нас. Катя вываливается из машины, не дожидаясь, пока я заглушу двигатель. Хлопает дверцей так, что машина вздрагивает. Бежит внутрь, не оглядываясь, не замечая ничего вокруг.
Я вздыхаю — глубоко, судорожно, будто пытаюсь вдохнуть хоть каплю воздуха в сдавленную грудь. Выхожу сам, открываю дверцу и подаю руку Ксюше. Она игнорирует её, неуклюже выбирается из салона, не глядя на меня. Дрожит всем телом, слёзы катятся по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки.
Лишь шепчет обессиленно:
— Ступай, ты нужен ей.
— Но и тебе я тоже нужен, — устало возражаю.
Она одаривает меня таким взглядом, будто впервые видит. В нём не только боль, но и недоумение, и страх, и что‑то ещё — будто она пытается понять, кто я теперь для неё. Друг? Предатель? Любимый?
— Хорошо. Я поговорю с ней, а ты ступай в дом. Не стой на ветру, Ксюш.
Иду в дом первым, тяжело дыша. Каждый шаг — будто через вязкий туман. Постоянно оглядываюсь, проверяя идёт ли Ксюша за мной. Возле двери притормаживаю, дожидаюсь, пока она поднимется, и пропускаю её вперёд. Вижу, как она тихо проскальзывает в сторону лестницы, прижимается к стене, будто хочет стать невидимой.
Только потом ищу свою дочь.
Вхожу в гостиную — там темно, лишь слабый свет из окна очерчивает контуры мебели. Катя стоит у окна, спиной ко мне. Её плечи вздрагивают, но она не плачет — сдерживается, сжимает кулаки, будто пытается удержать внутри весь этот ураган.
— Катя… — начинаю я, но голос дрожит, ломается.
Она резко оборачивается. В её глазах — огонь, чистый, беспощадный.
— Не подходи! — шепчет она, но в этом шёпоте больше ярости, чем в крике. — Ты… ты разрушил всё!
И я понимаю: сейчас нет слов, которые могли бы её успокоить. Нет оправданий, нет объяснений. Есть только боль — её боль — и моя вина, тяжёлая, как камень, который я буду нести до конца дней.
Она стоит посреди гостиной, спиной ко мне. Плечи трясутся — не от холода, а от сдерживаемых рыданий, от ярости, от боли, которая рвётся наружу, но не может найти выхода. В полумраке комнаты её силуэт кажется хрупким, почти прозрачным — будто она вот‑вот рассыплется на осколки.