Екатерина Дибривская – Отец подруги. Я подарю тебе новую жизнь (страница 4)

Я вылезаю из кровати, как преступник, боясь малейшего скрипа. Одеваюсь в свои старые джинсы и свитер – ничего лишнего, ничего одолженного из Лилиного гардероба. Беру зубную щетку. Прислушиваюсь – тихо. Наверное, он ещё спит? Или уже ушёл? Бизнесмены, наверное, рано встают.

Кухня пуста, сверкает стерильной чистотой. Я на цыпочках пробираюсь к кофемашине, похожей на артефакт будущего. Как ей пользоваться? Вчера Лиля показала, но я была в шоке и ничего не запомнила. Не буду рисковать. Включаю обычный чайник. Звук кипящей воды кажется оглушительным в этой тишине. Я замираю, впиваясь взглядом в потолок – не раздадутся ли шаги? Ничего. Выдыхаю.

Завтрак? Желудок сводит от голода – вчера почти не ела от нервов. Но открывать огромный холодильник страшно. Вдруг он выйдет и увидит? Сочтет наглостью. Беру яблоко из вазы на столе. Оно хрустит громко, как раскат грома прямо в моей голове. Я жую, прислушиваясь к каждому шороху в доме.

И вот он – звуки шагов сверху. Твёрдые, уверенные. Сердце ухает в самые пятки. Я замираю с половинкой яблока во рту. Шаги спускаются по лестнице. Медленно. Бескомпромиссно. Вот он в дверном проёме.

Глеб Викторович. В тёмных брюках и белой рубашке, ещё не застегнутой до конца. Без галстука. Со щетиной. Он выглядит измотанным. Глубокая складка пролегла между бровями. Глаза запавшие, с тёмными кругами. Но взгляд – всё тот же острый, сканирующий. Он останавливается на мне.

– Доброе утро, – произносит он нейтрально, проходя к кофемашине. Его движения точные, автоматические. Он не смотрит на меня.

– Д-доброе утро, Глеб Викторович, – выдавливаю я, пряча яблоко за спину.

Он молча готовит кофе. Аромат горький, насыщенный, заполняет кухню. Я стою, как истукан, не зная, уйти или остаться. Боясь сделать лишнее движение.

– Вы позавтракали? – его вопрос застает меня врасплох. Он всё ещё не смотрит на меня, наливая кофе в большую черную чашку.

– Я… яблоко, – показываю недоеденную половинку, как улику.

Он бросает короткий, ничего не выражающий взгляд на яблоко, потом на меня. Его взгляд скользит по моей фигуре – худой, угловатой в старом свитере.

– Яблоко – не завтрак, – констатирует он сухо. – В холодильнике есть йогурты, творог, ветчина, сыр и многое другое. Хлеб в хлебнице. Ешьте что-нибудь. Не надо геройствовать.

Он берёт чашку и направляется к большому окну, выходящему на набережную. Встаёт спиной ко мне, смотрит на реку. Его фигура – мощная, но какая-то… ссутулившаяся. Как будто он несёт невидимый груз.

“Ешьте что-нибудь.”

Это никакая не забота. Это констатация факта. Как инструкция по эксплуатации вещи, которая может сломаться. Но всё равно. Это больше, чем я ожидала.

Я робко подхожу к холодильнику. Он огромный, бесшумный. Внутри – изобилие, от которого захватывает дух. Аккуратные контейнеры, красивые упаковки, фрукты, сыры. Я беру маленький йогурт и кусок хлеба. Сажусь на самый краешек стула у острова, спиной к нему. Ем быстро, тихо, стараясь не чавкать.

Тишина. Только его тихое дыхание у окна и мои осторожные глотки. Напряжение висит в воздухе, как густой туман. Я чувствую каждое движение его мышц, каждую мысль, которые, кажется, кричат: “Почему ты здесь? Уйди!”

Внезапно в тишине разрывается телефонная трель. Резкий, требовательный гудок. Он вздрагивает, почти невидимо, но я, резко обернувшаяся на него, успеваю заметить это движение. Он достает телефон из кармана. Смотрит на экран. Лицо каменеет ещё больше. Губы сжимаются в тонкую белую нитку.

– Да, – его голос низкий, контролируемый, но в нём – сталь. – Я слушаю.

Пауза. Я стараюсь раствориться на стуле, делая вид, что не слушаю, но не могу не слышать. Тишина на том конце кажется зловещей.

– Софи, я не буду обсуждать это снова, – его голос чуть громче, жёстче. – Ты прекрасно знаешь мою позицию. Твои ультиматумы не работают.

Ещё пауза. Длиннее. Его пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют.

– Не надо истерик, – его голос становится ледяным. – И не угрожай. Особенно Лилей. Это низко. Даже для тебя. Это, всё же, и твоя дочь.

Моё сердце колотится. Софи. Его жена. Мама Лили. Они ссорятся. Громко. Очень громко. И он… он выглядит не гневным тираном, каким казался ночью, а… измученным. Загнанным в угол. И в его голосе, когда он сказал “Лилей”, мелькнуло что-то… ранимое.

– Я улетел по делам, – говорит он резко. – Мне некогда. Решай свои проблемы сама. И перестань названивать каждые пять минут. Ты не ребенок.

Он бросает телефон на столешницу острова с таким грохотом, что я вздрагиваю. Поворачивается. Его лицо – маска гнева и усталости. Он видит меня. Замечает мой испуганный взгляд, мою позу – съежившуюся, готовую к бегству. Что-то в его взгляде меняется. Не смягчается, нет. Но появляется тень… стыда? Раздражения на себя?

– Извините, – бормочу я, опуская глаза. – Я… я не специально…

Он молчит пару секунд. Потом тяжело вздыхает.

– Это не ваше дело, – отрезает он. Берёт чашку с недопитым кофе и выливает в раковину. – Займитесь своими делами. И помните условия.

Он уходит из кухни. Его шаги гулко отдаются на лестнице. Где-то наверху закрывается дверь с мягким, но твёрдым щелчком.

Я сижу, обхватив руками себя. Дрожу. Не от страха перед ним. А от чего-то другого. От осознания, что этот каменный великан, этот повелитель стекла и стали, тоже… страдает. У него свои сражения. Свои демоны. И они, кажется, куда страшнее моего пьяного отчима. По крайней мере, мой демон примитивен. А его… его демон – это его жена. Мать его дочери.

Я вспоминаю отчима. Его тупую злобу, животную агрессию. Глеб Викторович – полная противоположность. Он контролирует каждый жест, каждое слово. Его гнев холодный, расчетливый, смертоносный. Но под этой броней… я увидела трещину. Боль. И это меня пугает ещё больше. Потому что боль – это что-то человеческое. А быть рядом с монстром проще.

Я убираю за собой. Мою чашку, ложку. Вытираю начисто стол. Потом решаюсь на подвиг – тихонько пылесошу гостиную. Стараюсь бесшумно. “Как привидение.” Может, если я буду полезной, он не выгонит меня сразу? Хотя после этой сцены с телефоном он, кажется, вообще забыл о моём существовании.

День тянется мучительно медленно. Я сижу в гостевой, пытаюсь читать конспекты на ноутбуке, но мысли путаются. Прислушиваюсь к звукам со второго этажа. Иногда – шаги. Иногда – приглушенный голос, когда он говорит по телефону уже деловым тоном. Твёрдым, уверенным. Совсем другим.

Около трех дня я слышу, как он выходит и спускается. Идёт на кухню. Я замираю. Через несколько минут – тихий стук в дверь гостевой.

– Да? – пискляво вырывается у меня.

Дверь приоткрывается. Он стоит на пороге. В руках – тарелка. С бутербродами. Аккуратными, с ветчиной, сыром и зеленью.

– Вы не ели с утра нормально, не обедали, – говорит он без предисловий, глядя куда-то поверх моей головы. – Это вам. Не морите себя голодом. Вам же хуже будет.

Он ставит тарелку на комод у двери. Не заходит.

– Спасибо… – шепчу я, ошеломленная.

Он коротко кивает.

– И не сидите тут в темноте, – добавляет он, бросая взгляд на задернутые мной шторы. – Включайте свет. Электричество экономить не нужно.

Он уходит. Так же резко, как появился. Я подхожу к тарелке. Бутерброды. Простые, но такие… человеческие. Не “ешьте что-нибудь”, а вот – конкретно. Сделано. Принесено.

Я беру один. Откусываю. Вкусно. Невероятно вкусно. И слёзы вдруг наворачиваются на глаза. Не знаю почему. От неожиданной, ненужной, бессмысленной доброты? От того, что он увидел во мне хоть что-то, а не пустое место? От разительного контраста между его ледяной маской и этим жестом?

Он не монстр. Он человек. Сильный, закрытый, несущий какой-то страшный груз, но человек. И его боль, которую я случайно подглядела утром, делает его… ближе. Опаснее? Да. Но и… интереснее. Как тёмная, глубокая вода, в которой можно утонуть, но так хочется разгадать её тайну.

Я доедаю бутерброды, глядя в одну точку. Страх не ушёл. Он здесь, сидит плотным комом в горле. Но к нему добавилось что-то новое. Любопытство. И капелька… жалости. К нему? К этому владельцу империи, который не может справиться с собственной женой и вынужден прятаться в своем же доме от дочери?

До самого вечера он снова торчал наверху, решая свои вопросы, а я не высовывалась из комнаты.

Но сейчас я слышу, как он спускается, проходит на кухню. Потом – звук открывающейся бутылки. Вино? Виски? Я представляю его у окна, в темноте, с бокалом. Одинокого. Как и я.

Я сижу в темноте гостевой, не включая свет. Не потому что боюсь тратить электричество. А потому что в темноте легче. Легче быть привидением. Легче прятать свои мысли. О нём. О его боли. О странном, необъяснимом желании… подойти? Сказать что-то? Что? “Я понимаю”? Самой смешно. Я ничего не понимаю в его мире.

“Лиля не должна знать.” Его главный страх. И мой теперь. Потому что если она узнает, что он здесь, и что я видела его… таким, он выгонит меня. Или того хуже. А куда мне идти?

Но больше всего я боюсь не этого. Я боюсь той искры, что мелькнула сегодня. Не страха, не жалости. Чего-то другого. Того, что заставляет моё сердце биться чаще, когда я слышу его шаги. Того, что заставляет меня прислушиваться к звукам наверху, ловить обрывки фраз. Того, что заставляет меня думать о нём, когда я должна думать только о том, как бы выжить и не мешать.