Екатерина Дибривская – Отец подруги. Я подарю тебе новую жизнь (страница 5)

Эта золотая клетка стала ещё сложнее. И опаснее. Потому что самый страшный зверь в ней – не он. А мои собственные, сбившиеся с пути мысли. Недопустимые. О хозяине этой клетки.

Глава 4. Глеб

Я сижу в кабинете, уставившись в экран ноутбука. Цифры сливаются в серую массу. Отчёты, прогнозы, стратегии – всё, что обычно приносило удовлетворение, а то и азарт, сегодня кажется бессмысленной бумажной вознёй. В голове – эхо утреннего звонка Софии. Её голос, визгливый от ярости и… страха? Страха потерять контроль? Потерять меня? Или просто статус и деньги? Чертовски сложно отличить одно от другого после стольких лет.

“И не угрожай. Особенно Лилей. Это низко. Даже для тебя. Это, всё же, и твоя дочь.” – Мои собственные слова отдаются в висках.

Низко. Да. Но София всегда играла грязно, когда чувствовала слабину. А Лиля… наша единственная дочь, наш последний общий оплот, наша самая болезненная точка. Оружие, которым мы оба научились пользоваться с убийственной точностью. И я только что сам его применил. Как гиена.

От раздумий меня отвлекает тихий гул пылесоса. Ну и дела!

Она хочет быть полезной. Эта маленькая мышь. “Услужливая мышка”, – мысленно усмехаюсь я, но беззлобно. Она ведь действительно старается не отсвечивать. И решила навести порядок, хотя уборка не её забота. Есть клининг. Неужели Лиля не предупредила? Или предупредила, но Полина всё равно решила прибраться из банальной благодарности?

Пока не знаю, к каким выводам я должен прийти.

За завтраком она выглядела смешно и… немного жалко. Бледное, с огромными глазами лицо. В старом сером свитере, который висит на ней мешком. Лиля бы такой дрянью и ноги не вытерла. А потом этот звонок… Разговор. Страх, затаившийся в глубине голубых глаз.

Зажмуриваюсь и сижу так, пока пылесос не отключается. Вот теперь можно сосредоточиться на работе, но в голове – вакуум. Я никак не могу найти решение, хотя оно давно уже есть. Оно на поверхности. Но я малодушно пытался все эти годы переложить ответственность за него на Софию.

Телефонный звонок из офиса делает меня собранным, и я возвращаюсь в деловое русло. Ненадолго забываю обо всём, включая Полину, незаконно вторгнувшуюся в моё личное пространство.

Поймав нужную волну, сосредотачиваюсь на отчётах, пока в желудке не появляется отголосок боли от голода. Автоматически бросаю взгляд на часы. Три. Спускаюсь на кухню. И первое, что бросается в глаза – идеальная чистота и порядок. Отсутствие каких-либо намёков на чужое присутствие. Но я то знаю: она там. За закрытой дверью гостевой спальни. И не могу игнорировать это знание.

Сооружаю незамысловатые бутерброды. Это дурацкий импульс, да. Вспоминаю её утром, жующую яблоко, словно голодный воробышек, вспоминаю её слова: “пили”, “дрались”, “сбежала”… И мозг, переключаясь с собственных проблем с Софией, выдаёт команду: “Накормить”. Не из доброты. Из… практичности. Чтобы не упала в голодный обморок посреди моего паркета. Чтобы не пришлось вызывать скорую и объяснять, кто она и почему находится здесь. Да. Именно так. Мной руководит только практичность.

Беру тарелку и тихо стучу в дверь гостевой комнаты.

Она сидит там в темноте, не создавая ни малейшего звука. Тихо, словно мышка. “Как привидение”. Она действительно старается. Слишком старается. Эта её старательность, эта виноватая скромность… Она действует на нервы. Напоминает мне… кого? Не Софию, точно. София никогда не извинялась и не благодарила. Считала само собой разумеющимся. А Лиля… Лиля благодарила, но с детской непосредственностью, без этой вечной тени страха в глазах.

Полина же… смотрит так, словно сейчас расплачется. Словно я делаю что-то особенное, когда я не делаю ровным счётом ничего. И я тороплюсь скрыться от этого чувства собственной гадливости. Потому что неожиданно хочется сделать куда больше, лишь бы не видеть страха и затравленности, плещущихся в глубине этих бездонных голубых глаз.

К вечеру тишина в доме, наконец, становится привычной, но от этого не менее гнетущей. Теперь это не тишина пустых комнат и одиночества. Это тишина её присутствия. Призрачного, но ощутимого. Как лёгкий, едва уловимый запах чего-то чужого – шампуня, дезодоранта, незнакомых духов. Даже если приятный, менее чужим и посторонним он от этого не становится.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом – вечерняя Москва, тысячи разноцветных огней гирлянд, бьющая ключом жизнь. Моя жизнь – в этом кабинете, в этих бумагах, в этом доме-крепости, где теперь поселилась посторонняя, незнакомка. Привидение с голодными испуганными глазами. И там, за горизонтом – бой, который я проигрываю.

Спускаюсь на кухню. Автоматически открываю винный шкаф. Выбираю бутылку бордо – крепкого, терпкого. То, что нужно сегодня. Наливаю бокал. Иду в гостиную, сажусь в кресло у окна. Гашу верхний свет. Остается только свет от города за окном и маленькая лампа на столике. Пью. Алкоголь обжигает горло, растекается теплом. Ненадолго притупляет острые углы.

Мысли возвращаются к Полине. К её “проблемам”. Пьяный отчим. Пьяная мать. Драки. Побег. По меркам моего мира – детские страшилки. Примитив. Грязь. Но почему-то именно эта примитивная грязь кажется… настоящей. В отличие от моей изысканной, дорогостоящей грязи – измен (Софии, моих – неважно), финансовых махинаций (все так делают), циничных сделок под маской брака, словесных дуэлей, где ранят не кулаками, а холодным расчётом и угрозами. Её боль – физическая, осязаемая. Моя – как ржавчина, разъедающая душу изнутри, незаметно, но неумолимо.

Бокал кончается, и я обновляю его.

Я представляю её в том дурацком свитере. Худую. Слишком худую. Как она сжималась, когда я повысил голос утром. Как она чуть не прыгнула к потолку от раздавшегося звонка телефона. Это не был страх передо мной. Это был рефлекс. Привычка к агрессии. Как у загнанного зверя. И это… это вызывает не раздражение. Это вызывает… что? Неловкость? Чувство вины? Нет. Не вины. Скорее… досаду. Досаду на то, что мир так устроен. Что есть вот такие Полины, которых ломают в их же домах. И есть я, который ломает всё вокруг себя, пытаясь построить что-то нерушимое, но терпит крах.

Делаю ещё глоток вина. Оно уже не обжигает. Тепло разливается по телу. Расслабляет. Мысли становятся менее острыми, более плавучими.

“Она не должна страдать”.

Мысль приходит неожиданно. О ком? О Полине? Да. Она уже достаточно настрадалась. Здесь, в моем доме, она должна чувствовать себя… в безопасности. Хотя бы на время. Это минимум, что я могу сделать. Не ради неё. Ради… приличия. Ради того дурацкого чувства ответственности, которое не дает мне вышвырнуть её на улицу. Или… или потому что в её страхе и попытках быть невидимкой я вижу что-то… знакомое? Отголосок собственной изоляции?

Чёрт. Вино. Оно размягчает мозг. Надо закругляться.

Встаю. Немного покачиваюсь. Да, перебрал. Усталость даёт знать. Усталость и голод.

Иду на кухню, чтобы помыть бокал. Прохожу мимо гостевой комнаты. Дверь закрыта. Под дверью – узкая полоска света. Она не спит. Что она делает? Читает? Плачет? Дрожит от страха, боясь, что я сейчас ворвусь? Абсурд.

Мою бокал. Холодная вода немного бодрит меня. Но неожиданно бокал выскальзывает из рук и разбивается о раковину с громким звоном. Я тщательно собираю осколки. Протираю раковину. Вытираю руки. Поворачиваюсь… и замираю.

Она стоит в дверях кухни. Всё в том же свитере, джинсах. Босиком. Волосы растрёпаны, лицо бледное, в освещении тусклой подсветки холодной светодиодной лампы над плитой. Глаза огромные, перепуганные.

– Глеб Викторович? – шепчет она. – Я… я слышала шум. Вы… всё в порядке?

Она слышала шум. Как я, пьяный хозяин, брожу по своему дому. Бью посуду. И вышла проверить. Эта маленькая худая мышка рискнула высунуться из своей норы. Потому что… испугалась за меня? Или что я что-то разбил и могу пораниться? Или что могу причинить ей… что-то? Неважно. Факт: она здесь. Стоит. Смотрит на меня с этой смесью страха и… заботы. Нелепо.

Я смотрю на неё. На её босые ноги на холодном полу. На этот дурацкий свитер. На её лицо – молодое, испуганное, но в тусклом свете кухни кажущееся… нежным, хрупким, с изящными чертами. Настоящим. В отличие от выверенных до миллиметра образов Софии, от напускной уверенности Лили. Здесь, сейчас, передо мной – просто человек. Уязвимый. Как и я.

И вдруг, на волне усталости, выпитого вина и этого нелепого момента, слова вырываются сами, прежде чем мозг успевает их отфильтровать:

– Не спится? – спрашиваю я. Голос звучит хрипло, но без привычной резкости. – Вы голодны? Я… – я делаю паузу, глоток воздуха, – я тоже не могу уснуть. Не люблю есть один. Может… поужинаем? Что-нибудь простое. Я сейчас приготовлю.

Она замирает. Глаза становятся ещё больше, если это возможно. В них – полное непонимание, шок. Как будто я предложил ей полететь на Луну.

Я жду. Мозг трезвеет мгновенно. “Что ты наделал, идиот?” – кричит внутренний голос. Но отступать поздно. Слово ведь не воробей. И почему-то… я не жалею. Может, потому что вижу в её глазах не страх, а чистое, детское изумление. Или потому что сам устал от этой тишины, от одиночества в собственном доме, от вечных перебранок и невозможности довести решение до конца в сжатые сроки.

Она молчит. Секунду. Две. Потом медленно, очень медленно кивает.