Екатерина Дибривская – Отец подруги. Я подарю тебе новую жизнь (страница 3)

Она открывает рот, но звука нет. Только слышно, как с шипящим свистом вылетает воздух. Она прижимает кружку к груди, словно рассчитывая спрятаться таким образом.

– Я… я Полина, – наконец выдавливает она. Голос тихий, дрожащий. – Я… подруга Лили. Она… она разрешила мне пожить тут немного. Пока… пока её нет.

“Подруга Лили? Разрешила пожить?”

Мозг отказывается воспринимать эту информацию. Лиля, моя дочь, впустила в дом, в нашу крепость, какую-то… постороннюю девку? Без спроса? Без предупреждения?! Гнев, горячий и мгновенный, подкатывает к горлу. Я и так на взводе, а тут ещё это.

– Где Лилиана? – спрашиваю я, делая шаг вперёд. Девушка – Полина – инстинктивно отступает ещё на шаг, упираясь спиной в кухонный шкафчик.

Смотрю на неё в ожидании ответа, всё ещё надеясь, что это – какой-то глупый фарс.

– Она… она улетела. Сегодня вечером. На Мальту. В языковую школу. На все новогодние выходные. И разрешила мне остаться здесь. Сказала, никого не будет.

Ладно, допустим. Она знает, что Лиля улетела, знает, куда и на сколько. В этом она не врёт. Но как она попала в мой дом? Неужели дочка действительно умудрилась перед отъездом подбросить мне “сюрприз”.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как нарастает ярость. Безответственность! Легкомыслие! Она вообще думала головой?!

– И вы… живете здесь? Одна? – звучит как обвинение. И это именно оно и есть.

Она кивает, судорожно сглатывая. Глаза не отрываются от меня, полные животного страха. Видит мою реакцию. Понимает прекрасно, что попала.

– Лиля… она сказала, что родителей не будет… что можно… – она запинается. – Я… я не знала, что вы… вернетесь. Простите. Я… я уйду. Сейчас. Прямо сейчас.

Она делает движение, чтобы пройти мимо меня к выходу, но я машинально преграждаю ей путь. Она замирает, снова вжимаясь в шкафчик. Маленькая, мокрая, перепуганная. В этой нелепо большой футболке она выглядит потерянным ребёнком. Но дети не ошиваются по чужим людям. Что с ней? Почему Лиля позволила ей остаться?

– Почему вы здесь? – спрашиваю я уже чуть тише, но не менее жёстко. – Настоящая причина. Не надо заливать про “просто к подружке зашла и осталась пожить”.

Она опускает глаза. Щёки покрываются краской стыда. Видно, как она борется с собой, сжимая кружку до побеления костяшек.

– Я… сбежала из дома. – Голос опускается до едва различимого шёпота. – Мать… отчим… Они… пили. Дрались. Мне некуда было идти. Лиля… она пожалела. Разрешила приехать к ней, а потом… предложила пожить, пока она в отъезде. Я… я не хотела проблем. Я тихая. Я уберусь, я ничего не трону… – она поднимает на меня взгляд, и в нем – непритворная, отчаянная мольба. Такая, от которой сжимается где-то в районе сердца. – Пожалуйста. Я уйду утром. Просто… позвольте переночевать. Холодно…

“Пили. Дрались. Сбежала.” Картинка складывается. Неблагополучная семья. Родители пьют, дебоширят. И эта… Полина, заложница ситуации. Лиля, дура добрая, повелась на слёзы. Гнев немного отступает, сменяясь раздраженной усталостью. Чёртов день. Чёртовы обстоятельства. Чёртово милосердие моей дочери.

Я смотрю на неё. На эту Полину. Лицо миловидное, но изможденное, с синяками под глазами. Пальцы худые, нервно дрожащие. Весь вид – воплощение незащищенности. Выгнать её сейчас на улицу? В ночь, в мороз? После того, что она рассказала о себе? Я не монстр. Хотя сейчас чувствую себя именно так – усталым, злым монстром в собственном доме.

Отворачиваюсь, иду к раковине, наливаю себе стакан воды. Пью залпом. Холодная вода немного проясняет голову. Надо решать. Сейчас.

– Вы никуда не уйдете, – говорю я резко, поворачиваясь к ней. Она вздрагивает. – Сейчас ночь. И вы здесь – из-за глупости моей дочери, но всё же по её приглашению. А я не тот, кто вышвыривает людей на улицу посреди ночи.

Я вижу, как волна облегчения смывает часть страха с её лица. Губы дрожат, пытаясь сложиться в благодарную улыбку.

– Но, – мой голос становится стальным, – у меня будет одно условие. Обязательное. Лиля не должна знать, что я здесь. Ни слова. Ни намека. Ни в переписке, ни в разговоре. Вы меня поняли?

Она быстро, испуганно кивает.

– Поняла. Абсолютно. Я не скажу. Никогда. Клянусь.

– Хорошо, – я ставлю стакан в раковину с чуть большим усилием, чем нужно. – Вы остаётесь в гостевой комнате. Живете там тихо. Не попадайтесь мне на глаза без необходимости. Не трогайте мои вещи. Не шумите. Ведите себя как привидение. И… – я бросаю взгляд на её футболку, – переоденьтесь во что-то своё. Это не гардеробная общественного пользования.

Она снова кивает, сжимаясь до крохотных размеров.

– Да. Конечно. Спасибо… – она вопросительно смотрит на меня.

– Глеб Викторович, – нехотя представляюсь незванной гостье.

– Спасибо, Глеб Викторович, – моё имя на её устах звучит странно, неуверенно.

– И еще, – добавляю я, уже направляясь к выходу из кухни. Остановка. Поворот. – Чайник выключили?

Она смотрит на чайник, потом на меня, растерянно.

– Я… я только воду кипятила… для чая… Он… он уже выключился…

– Убедитесь, – говорю я сухо. – Это основы противопожарной безопасности. Не моя прихоть.

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к своей спальне на втором этаже. Спиной чувствую её взгляд – растерянный, благодарный и всё ещё напуганный.

В своей комнате я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней. Закрываю глаза. В квартире стоит тишина. Но она уже не та. Квартира не пуста. Там, внизу, есть кто-то чужой. Девчонка с проблемами. Лилькин благотворительный проект.

Снимаю галстук, расстегиваю воротник рубашки. Иду в ванную. Включаю душ. Горячий пар наполняет пространство. Я стою под почти кипящими струями, пытаясь смыть с себя Лондон, Софию, скандал, усталость, гнев. И эту… неловкость. Это ощущение вторжения в мой мир. Ощущение нарушенного порядка.

“Лиля не должна знать.” – думаю я.

Это главное. Пока она не знает о моём возвращении, она не узнает и о нашем с Софией… статусе. Не узнает, что мы на грани. Что её идеальный мир рушится. Пусть пока будет счастлива в своей языковой школе. А я… я разберусь. С Софией. С бизнесом. И с этой неожиданной квартиранткой.

Я представляю её испуганное лицо. “Полина”. Школота с проблемами. Какие у неё могут быть проблемы по сравнению с моими? Развод, который потянет за собой финансовый хаос, репутационные потери, боль дочери… А у неё – пьяный отчим. Ну и что? Жизнь жестока. Привыкай.

Но почему-то этот образ – девушки, сжимающей кружку как последний оплот надежды – не выходит из головы. Она выглядела… разбитой. Как я себя чувствую внутри. Только у неё нет дорогого костюма и брони из цинизма, чтобы это скрыть.

Выключаю воду. Наспех вытираюсь и натягиваю халат. Ложусь на огромную, холодную кровать. В доме тихо. Абсолютно тихо. Как будто той девушки и нет вовсе. Словно она просто призрак и привиделась мне.

“Живите тихо. Как привидение.”

Я это сказал. И, кажется, она не посмеет ослушаться.

Но почему-то эта тишина теперь кажется громче любого шума. В ней слышится чужое дыхание. Чужая боль. Чужая жизнь, ворвавшаяся в мой разрушенный мир без спроса.

Я закрываю глаза. Скотч подождет. Слишком устал даже для него. Одно ясно: мой план уединения и передышки пошёл прахом. И вместо желанного покоя меня ждут дни неловкого соседства с испуганной блондинкой, которую пожалела моя слишком добрая дочь.

И вечное ожидание: а вдруг Лиля всё же узнает? Вдруг этот хрупкий запрет будет нарушен? Тогда рухнет всё. Мир Лили. Мои последние надежды на хоть какое-то контролируемое падение.

Темнота за окном кажется менее враждебной, чем темнота в моей голове. И где-то там, в гостевой спальне на первом уровне, не спит девушка, для которой мое присутствие – такая же катастрофа, как для меня – её. Ирония судьбы? Или просто ещё один плевок в мою и без того паршивую жизнь?

Засыпаю с одной мыслью: “Только бы Лиля не узнала”.

Глава 3. Полина

Солнечный луч, тёплый и наглый, тычется мне в лицо, просочившись сквозь неплотно прикрытые занавески. Я открываю глаза. Потолок гостевой комнаты в квартире Лили – идеально белый, с лепниной. Совсем не такой, как мой – потрескавшийся от старости да закопченный от постоянного дыма сигарет. Тишина – не та напряженная, взрывоопасная тишина, как дома, где каждое движение может спровоцировать бурю, а… чистая, глубокая. Безопасная.

И тут память бьёт молотком. Ночь. Кухня. Он. Отец Лили. Глеб Викторович. Его ледяной взгляд. Голос, режущий как лезвие: “Лиля не должна знать. Живите тихо. Ведите себя как привидение.”

Весь уют, вся эйфория от моего спасения испаряются. Снова всё шатко, неясно. Вместо свободы – новая тюрьма. Роскошная, чистая, светлая, но тюрьма. И надзиратель – этот невероятно мощный, пугающий человек, чьё недовольство витает в воздухе, как запах озона перед грозой.

Я зарываюсь лицом в подушку. Белоснежное бельё. Чистый, дорогой шёлк. А я чувствую себя грязной, неуместной, опять чьей-то обузой.

Лиля – ангел. А я втянула её в свои проблемы, и теперь её отец… Что он обо мне думает? Нахлебница. Дочь алкашей. Беспризорница, которую впустили сюда по глупости. По сути, он прав.

“Живите тихо. Ведите себя как привидение.” – снова вспоминаются его слова.

Хорошо. Я умею быть невидимкой. Дома я годами практиковалась. Только здесь ставки выше. Намного. Мне всё ещё нужно время, чтобы что-то предпринять.