Екатерина Дибривская – Будь моей нежностью (страница 56)
— Я
Она сосредоточенно прислушивается к себе, но всё равно кивает.
— Сейчас я подниму тебя. Вероятно, будет очень больно, ты сильно ушиблась, могла отбить что-то при падении, но нам нужно в больницу. Чем скорее, тем лучше.
Она снова кивает. Смотрит с опасением, но другого выхода нет.
Мой телефон остался в машине у усадьбы Хасана, где сумочка Аси, мне неведомо, и последнее, чего мне хочется, это искать телефоны в дымящейся и искрящейся разбитой тачке метрах в пяти от нас.
Сцепив зубы в попытке погасить вспышку режущей боли внутри, я бережно отрываю Асю от земли и на подкашивающихся ногах несу к брошенной машине. Осторожно устраиваю на заднем сиденье, стараюсь хоть как-то зафиксировать её тело, подсовывая под девушку своё пальто и завязывая в плотный узел вокруг подголовника рукава, чтобы не слетела в пространство между сиденьями.
Дорога до ближайшей больницы изнурительна и бесконечна. Я вынужден притормаживать себя, сбрасывая скорость, когда мне просто необходимо как можно скорее передать Асю в руки медиков.
Лишь в приёмном покое, коротко обрисовав ситуацию, когда Асю увозят на осмотр, а я делаю звонок домой, с облегчением обрушиваюсь на кушетку. Напротив меня зеркало в пол. От нечего делать я осматриваю своё отражение.
Дико усталый и потрёпанный вид. Дорогой костюм, местами изорванный в клочья, покрыт сырой грязью, кровью — моей и Асиной. Лицо в синяках и ссадинах, разбитая губа, рассечённая бровь.
Теперь, когда действие адреналина подходит к концу, я снова чувствую тяжесть в подреберье, отбитые внутренности начинают ныть, вкус крови во рту вызывает тошнотворное головокружение.
— Мужчина, — обращается ко мне медсестра. — Пока полиция в пути, давайте мы вас тоже осмотрим.
Я лишь безразлично киваю. В ожидании новостей о состоянии Аси и
В смотровой меня просят раздеться, и я скидываю грязные вещи в стороне. Безропотно позволяю обработать все ссадины и ушибы, соглашаюсь на рентген, даю наложить пару швов на иссечённую бровь. Две трещины в ребре и один перелом. Ушиб лёгких и селезёнки. Легко отделался. Даже слишком. Словно кто-то
И я надеюсь,
К тому времени, как надо мной перестают колдовать доктора и мои рёбра жёстко стянуты повязкой, в больничке появляются Рашида с Алимом.
Я надеваю чистые шмотки, сестра помогает мне там, где я не справляюсь самостоятельно. Она не перестаёт кудахтать, вызывая во мне вспышки злости и нестерпимую головную боль, и я прошу у врача что-нибудь из обезболивающего.
— Тебе нужно лечь на обследование, — увивается за мной по пятам до самого сестринского поста Рашида. — Ты выглядишь отвратительно, ещё и наверняка схлопотал воспаление лёгких или ещё чего похуже.
Смотрю на неё как на идиотку.
— Рашида, ты в своём уме? Ты реально считаешь, что мне есть дело хоть до чего-то, пока я не знаю, в порядке ли Ася и наш сын?
Она поджимает губы, и новая волна ярости затапливает меня с головой.
— Кстати, сестра! Ничего не хочешь мне рассказать?
— На что ты намекаешь? — осекается она.
— Намекаю? — недобрая усмешка слетает с моих губ. — Да я тебе прямым текстом говорю: ты меня подставила?
Неподдельная обида вспыхивает у неё в глазах, и сестра поджимает губы. А я возвращаюсь в глубинах памяти в день, когда решилась моя судьба.
Я забредаю в ближайший к дому Агриппины магазин, беру первую попавшуюся бутылку огненного пойла и жадно хлебаю.
Хочется разогнаться на всю мощь и влететь в бетон. Чтобы даже мокрого места не осталось. Но, словно назло, я доезжаю до дома в целости и сохранности. Словно кто-то
Моя жизнь — череда сплошных разочарований. А теперь ещё и
Эта мысль вызывает во мне ещё большее отвращение. Как можно ненавидеть кого-то столь же прекрасного? Как мне удержаться за эту ненависть? Как мне выстоять и сдержать обещание? Мерзкое — данное Хасану, вынужденное — данное Маше Мироновой.
Я вхожу в дом и всё-таки не выдерживаю. Бьюсь лбом о стену и тут же оседаю на пол.
Ни одна живая душа не должна знать, что ненависть к этому ребёнку умерла вместе с Машей. Что я собираюсь, чего бы мне это ни стоило, сдержать данное ей слово. Пусть ценой собственной жизни, но Ася будет жить.
Я выполню всё, что потребуется, чтобы её оставили в покое. Поступлюсь принципами, отыграю навязанную мне роль, если того будут требовать обстоятельства.
Когда девчонка вырастет, я поставлю чёртов штамп и подарю ей лучшую жизнь.
— Богдан, что ты делаешь? — Рашида бросается ко мне в темноте коридора. — Ты что, плачешь? Ты что, пьян?
— Сегодня умерла Маша Миронова, — сообщаю ей. — Но она припасла мне прощальный подарок.
— Ох, Аллах, Аллах! Что ты несёшь, брат?
— Она оставила мне свою дочь, — я смеюсь в голос. — И однажды она станет моей женой.
— Ты спятил? — обиженно спрашивает сестра, помогая мне подняться. — Тебе лучше проспаться и выкинуть эту дурь из головы.
Она укладывает меня в гостевой спальне на первом этаже, и я устало закрываю глаза. Кажется, мне снится Маша.
Она убегает по полю, а я догоняю её. Мы падаем в высокую траву — пшеница только начинает колоситься, и Маша, жмурясь от солнечного света, смеётся и целует меня.
Пухлые губки на вкус словно сахарная вата. Я запускаю пальцы в светлые локоны, гладкие и шелковистые, провожу костяшками по алебастровой коже, и Маше становится не до смеха.
Она удивлённо распахивает глаза, и я отстраняюсь от неожиданности. Вместо светлых песчаных глаз на меня смотрят глаза цвета шоколада. Приторно-молочного.
— Ты полюбишь меня, Богдан. — серьёзно говорит знакомая незнакомка. — И тебе понравится.
Я просыпаюсь в холодном поту. Виски ломит от похмелья, приходится брести до аптечки. Я растворяю в высоком стакане шипучий аспирин, делаю первый глоток, когда в кухне появляется Рашида.
— Доброе утро, — хмуро говорит она.
— Издеваешься?
— Это ты, Богдан, издеваешься! — повышает она голос. — Я всё голову ломала, что за ересь ты вчера нёс, с утра не выдержала, позвонила Хасанову…
— Рашида, — предупреждающе шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Не нарывайся.
— Почему, Богдан? — с обидой спрашивает сестра. — Почему ты сунулся в это? Какое тебе дело до Дубравинского отродья? Зачем ты взял на себя ответственность за эту сиротку?
Только из-за похмелья и жуткой головной боли я несдержанно выплёвываю в ответ:
— Потому что девочка ни в чём не виновата! Она не виновата, что поперёк горла встала у больших дяденек, которые всё никак не нажрутся своими кровавыми деньгами. Не виновата, что наш ублюдок-отец сотворил это с её матерью. Ну ты же не дура, Рашида. Ты умная, образованная женщина. Что мне было делать?
— Оставить всё, как есть. — тихо говорит она. — Её отец убил моего сына…
— Чушь! — взрываюсь я. — Это происки чёртового Хасана, и нам обоим это известно, а ты, чуть что, спешишь лебезить перед этим маразматиком!
Рашида вздрагивает, как от удара, но мне уже всё равно. Поэтому я продолжаю:
— Я расскажу тебе, как было дело. Пока я был в армии, наш папаша заключил сделку с Дубравиным и вернул ему отобранную ранее часть бизнеса, чем прогневал Хасана. Но честно воевать этот жирный урод никогда не любил, поэтому выжидал, как выгодней разыграть карты. Дубравин изнасиловал мою невесту, и она от него понесла. Её запугали, чтобы она вышла за моего долбанного дружка. Меня же ждала Гузель. Да только вот незадача: жёнушка досталась мне подпорченной. Серёга и тут поспел. А после аварии, когда у меня отказали тормоза, уверен, не случайно, и я предъявил Габбасу за паршивый расклад, всё веселье и началось. Хасан не смог простить Дубравину, который пытался избавиться сразу от трёх ненужных людей, того, что Гузель стала бездетной инвалидкой, но он нуждался в крючке на меня. На всякий случай. Тогда случилось нападение, и чёртов придурок сделал всё, чтобы я занял место отца. И чтобы винил во всём Дубравина. Но только я знаю, что это Хасан уничтожил нашу семью. И ты знай, Рашида. Но этого ему оказалось мало. Не вовремя Серёга озаботился завещанием. Только отписал всё наследнику новорожденной дочери, как Габбас поспешил избавиться от всей семейки. Если бы я позволил, он бы и девку погубил. И тогда, за неимением прямых наследников, грёбанный кусок бизнеса перешёл бы на полном основании к Самойлову, ближайшему кровному родственнику Дубравина.