Екатерина Дибривская – Будь моей нежностью (страница 27)
Мужчина проводит подушечками пальцев по моей спине, целует шею. В этом поцелуе нет ни страсти, ни ласки, ни нежности. Даже похоти нет. Какое-то равнодушие и холодность.
Так же грубо Богдан разворачивает меня лицом к себе. Как куклу. Меня трясёт от страха. Я не понимаю, что он делает. Почему именно сегодня, именно сейчас всё иначе? Почему я не чувствую этой безумной искры страсти между нами? Почему он не зажигает меня, а просто монотонно тянет вниз резинку белья, избегая прямого взгляда в мои глаза?
Следом за трусиками он щёлкает замочком бюстгальтера, и тот падает на пол. Шершавые ладони коротко очерчивают окружность груди, поигрывая с твердеющими от прохладного воздуха сосками, и я не выдерживаю:
— Поцелуй меня, Богдан.
Он вздрагивает, как от удара. Я вижу, сколько сил у него занимает, что он пытается не смотреть мне в глаза, и не понимаю почему. Разве нам было плохо вместе те пару-тройку раз? Разве сейчас что-то изменилось? Ну кроме самого очевидного…
— Ты жалеешь, что женился на мне, Богдан? Из-за этого ты больше не хочешь… — я не успеваю произнести до конца фразу, как мужчина затыкает мне рот поцелуем, грубым, необузданным, на грани какого-то непостижимого отчаяния, безграничной безысходности и злости.
Он подталкивает меня в сторону роскошной кровати королевского размера до тех пор, пока я не упираюсь в неё ногами и не валюсь на спину. Сам он, не отрываясь от моих губ, падает следом, нависая надо мной.
Одной рукой скользит вдоль рёбер до бедра и ныряет ко внутренней его стороне. Почувствовав его пальцы на сокровенной плоти, я пытаюсь расслабиться. Уверена, сейчас он сделает всё как надо. Сделает мне приятно, так, чтобы я забыла своё имя, чтобы забыла обо всём на свете и желала лишь одного — чтобы он присвоил меня себе.
От натиска его губ я задыхаюсь. Лишь крошечные глотки воздуха, который я пытаюсь вдохнуть, стоит лишь ему оторваться на жалкие миллиметры перед тем, как он снова жадно припадает ко мне.
В его действиях я распознаю малую толику безумства, когда мужчина торопливо расстёгивает молнию, скрывающуюся под отутюженным гульфиком его брюк.
Я не готова. Я просто знаю это. Мне мало секундных касаний его пальцев.
Богдан отстраняется на короткий миг, стягивая резким движением брюки с боксёрами и высвобождая свою каменную плоть из заточения.
Не смея отвести взгляда, я смотрю, как крупная ладонь проходится по всей длине, чуть сжимая и оттягивая её вниз, по направлению ко мне, приставляя обжигающую твёрдость к самому центру моих разведённых по обе стороны от его тела ног.
— Богдан, — от страха мой голос садится, и я еле слышно шепчу снова: — Богдан, пожалуйста… Будь со мной нежным…
Мужчина замирает на краткий миг, но не поднимает своего взгляда. Я не понимаю, почему он так себя ведёт. Не понимаю!
Мягко касаюсь ладонями его лица и глажу.
— Пожалуйста, Богдан… Пожалуйста… Посмотри на меня… Посмотри… Это же я, Ася… Твоя куколка… Я знаю, что ты можешь сделать это… как-то иначе… Чтобы мне было приятно… Тебе же нравится это, Богдан… Ведь нравится?
Наконец он поднимает на меня взгляд, и я вижу в нём агонию. Он склоняется ниже к моему лицу и снова нападает на мой рот своим алчным поцелуем, не давая возможности ни говорить, ни дышать.
Его рука порхает надо мной, касаясь то сосков, то изнывающего клитора, но нигде не задерживается на достаточное время, пока я, не переставая ни на миг, глажу его лицо и волосы.
Напрягаюсь, когда его палец ныряет в девственный вход, проверяя готовность. «Мне мало, мало, почему ты так торопишься, Богдан?» — хочется сказать мне, но его поцелуй лишает этой возможности. Мне кажется, что мужчина и сам понимает, что я просто физически не могу его принять, и усерднее работает своими пальцами.
Весь жар спускается книзу. Туда, где словно заведённый Богдан творит со мной нечто невообразимое, заставляя агонизировать, выгибаясь дугой навстречу таким желанным прикосновениям.
Мне хочется, чтобы мужчина довёл меня до самого края пропасти и бросил в пучину оглушающего удовольствия, и он снова читает мои мысли. Ловкими касаниями высекает стоны моего пламенного наслаждения, торопливо проглатывая их в поцелуе.
Кажется, он что-то говорит. Это звучит как: «Тише, тише!», но я больше не владею собой. Волны экстаза растекаются по моим венам, струятся по всему телу от центра моего мироздания.
Я чувствую лёгкость, уже знакомую и пьянящую, чувствую дрожь, расползающуюся от его пальцев, чувствую головокружение… и давление…
Богдан обхватывает руками мои ягодицы, притягивая к себе. Наверно, мне должно быть страшно, но я цепляюсь пальцами за его плечи и стону в его рот.
Я готова. Я хочу этого. Я не хочу думать, что будет дальше. В это мгновение я полностью вверяюсь ему.
Выгибаю спину, облегчая доступ.
Всхлипываю от короткой вспышки боли, когда он врезается в моё тело.
Задыхаюсь под силой таранящих ударов плоти об плоть.
Он рычит, стонет, кусает мои губы.
То ускоряется, то замедляется, не переставая меня целовать.
Раз за разом растягивает под свой объём, пока не замирает, пульсируя где-то внутри меня. И только тогда прекращает целовать. Смотрит мне в глаза, восстанавливая дыхание.
— Теперь ты моя, — тихо говорит Богдан, покрывая моё лицо поцелуями.
Он смещается, покидая моё тело, хорошенько осматривает причинённый ущерб и хмурится.
— Ступай в душ, Ася. Я приберу беспорядок.
21. Богдан
Сжав в руке чёртову простынь, я тяжёлой поступью приближаюсь к двери в соседнюю комнату нашего люкса, обнаруживаю там Руслана и направляюсь прямо к нему. Держать себя в руках мне удаётся из последних сил, но, подойдя вплотную, даже не пытаюсь сдерживать себя.
Смятая простыня летит на пол, когда я, замахнувшись размашисто, бью прямо, несколькими выверенными ударами кроша в месиво его улыбающееся лицо. Когда он валится на пол, хватаю его за шкирку, подбираю долбанную простыню — чтоб её! — и волоку Руслана по полу до номера, где меня ждёт Хасан.
Кидаю Самойлова кулем к ногам Габбаса, а сверху швыряю простынь.
— Приблизитесь к моей жене, башку оторву, — сплёвываю под ноги, прямо на корчащегося в крови Руса. — Ты меня знаешь, Хасан. Я не любитель сотрясать воздух. Держись от моей жены подальше, и я позабочусь обо всех наших договорённостях. Ты получишь долю наследника, но только на моих условиях.
Размашистыми шагами разрезаю плоскость больничного коридора, пока Гузель пытаются вытащить с того света. Ситуация осложняется обильными кровопотерями.
Выкидыш. Чёртов выкидыш. Практически двенадцатинедельный плод.
Я поверить не могу, что эта курва действительно нагуляла сопляка, которого успешно пристроили мне в руки вместе с его шлюховатой матерью.
Все бабы одинаковые! Никому веры нет. Каждая ищет выгоду — в постели, в браке, даже в гребанных семейных традициях, или же, скорее, в их отсутствии. Маша Миронова прыгнула в койку к Дубравину и нагуляла приплод, чтобы избежать трудностей с семьёй жениха (то есть, меня) при тех же финансовых выгодах, Гузель Хасанова прыгнула в койку к какому-то ушлёпку и нагуляла приплод, чтобы воспротивиться воле отца, браку ради слияния кровавого бизнеса, противного мужа. Всё одно. Просто оболочка разная.
Как же меня всё это достало! Отныне ко всем бабам у меня будет и отношение достойное — потреблять, млять. Просто потреблять этих продажных шкур. Больше никогда в моей жизни не будет женщины, что проникнет мне под кожу и завладеет моим разумом.
От тяжёлых раздумий меня отрывает Хасан.
Он подлетает ко мне, хватая за шкирняк.
— Ты, дебил, какого чёрта натворил? Ты какого чёрта мою дочь чуть не прикончил? Да я в порошок сотру всё, что тебе дорого! Ты умоешься кровью своей семьи, девки своей подзаборной…
С силой отшвыриваю его от себя, и грузное тело тестя врезается со всей дури в стену. Пока Хасан хапает ртом воздух, я надвигаюсь на него и с лёгкостью отрываю от пола, припирая к стене.
— И пальцем не тронешь никого из моих близких, папаша, иначе все узнают, что ты опозорил честь своей семьи и подсунул Тагоевым гулящую девку, которая заимела приплод задолго до свадьбы.
— Да быть такого не может! — краснеет тот извиваясь. — Ну Серёга, паскуда мелкая…
Я заливаюсь хохотом, отпуская Габбаса. Ай да Дубравин, ай да сукин сын! Наш пострел везде поспел! Всех моих женщин пометил своим ублюдочным семенем.
— Ты же не расскажешь никому, Богдан? Дело-то семейное… — тихо говорит Хасан в мою удаляющуюся спину. Представляю, какой невообразимый водоворот эмоций сейчас захлестнул того, кто не привык просить.
Я ничего не отвечаю. Прямо сейчас я не хочу пачкать руки об эту дрянную семейку.
Всё, что мне необходимо, это найти какую-нибудь шмару и вытрахать весь негатив.
Габбас улыбается с лёгким прищуром.
— Жену, значит? Ну-ну. Не заиграйся, Богдан, в счастливую семейную жизнь.
— Я сделал то, что нужно, — говорю безразлично, — можешь так и передать. Всё остальное — не твоё долбанное дело. Слово я сдержу, претендентов на долю Дубравина не будет. Не пытайся всунуться в мой дом, не устраивай липовых проверок, не подсылай своих казачков. И убирайся с моего чёртового торжества вместе с этим куском дерьма.
Я сам обрываю наш разговор. В противном случае, выдержка треснет по швам, и я вполне могу хлопнуть его прямо сейчас. Проще уж отсидеть, чем ждать его хода. Да только вот я не уверен, что его семья не продолжит докучать Асе в моё отсутствие.