Екатерина Дибривская – Будь моей нежностью (страница 10)
После того, как женщина покинула в спешке мой дом, я хорошенько перетряс всё в её комнате. Нашёл долбанный препарат, которым стерва пыталась убить Асю, и у меня начисто отказал разум. Я отдал короткое распоряжение специально нанятому для таких целей человеку, прекрасно зная, что круглая сумма послужит гарантом избавления от проблем. Луиза покинет город и пропадёт на бескрайних просторах России, и больше от неё проблем не возникнет.
Я ходил из комнаты в комнату, наплевав на их обитателей, шарил по полкам и предупреждал о последствиях непослушания. Эта участь не миновала ни одного обитателя, включая обслугу и мою малочисленную родню. Особенно их.
Как бы ни было прискорбно признавать сей факт, но без мощной поддержки от моих ополоумевших родственниц Луиза никогда бы не пошла на это. А значит, в самое ближайшее время мне нужно приструнить их, благо я знаю, на что надавить. А если не удастся… Что ж, как я и обещал, лафа кончится.
Я мнусь у входа в палату. Знаю, что меня там ждёт, и малодушно подумываю просто уехать. Но с каким-то мазохистским упрямством меня тянет туда.
Губы покалывает. От грёбанных воспоминай о прикосновении к алебастровой коже со сладким привкусом чёртовой сахарной ваты настроение падает вмиг. Но рука, не подчиняясь моей воле, распахивает дверь.
В угрюмом расположении духа я даже не решаюсь глянуть на неё. На периферии зрения вижу ссутулившийся силуэт и понимаю, что просто-непросто не в силах сейчас находиться здесь. С источником моего безумия. С этой чёртовой шоколадной конфетой, которую хочется сожрать.
Пора признать. Я не выдержу ни секунды нахождения здесь. На сегодня мой лимит терпения иссяк.
— Поела?
— Да.
— Хорошо. — от искушающей близости давление бьёт сразу по двум точкам — в голову и пах. Хочется стиснуть причиндалы в кулак и хоть чуточку облегчить себе жизнь. Это не дело. — Тогда я поехал.
— Разве вы… — дрожит писклявый голос, — не побудете со мной ещё немного?
Что же ты творишь, кукла? Останусь — быть беде. Удушливая похоть наполняет тело, рисуя снова и снова близость пухлых губ, податливый алебастр, изгиб шеи, торчащие ключицы. Невыносимая пытка!
— Ты цела и невредима, сыта, под присмотром, а у меня есть и свои дела. — быстро выговариваю ей и поднимаюсь, с очевидным намерением уйти. — Я очень занятой человек, Ася. Я не могу просто сидеть возле тебя.
— Пожалуйста, вы обещали, что побудете со мной, когда переговорите с врачом, — пигалица пускает в ход слёзы, — Пожалуйста, Богдан…
Я закрываю глаза. Слышать не могу звучание своего имени на её устах. Девчонка упрямо игнорирует мою просьбу официального обращения, и каждое это её «Богдан, Богдан, Богдан» отзывается спазмами между рёбер. Вероятно, у меня жар. Или я просто окончательно слетел с катушек.
Причина моего безумия, манящая и дурманящая, слишком притихшая, и я перевожу взгляд на неё. Твою мать через колено! Вроде бы это называется панической атакой — то, что с ней сейчас происходит. Я иду к ней, встряхиваю плечи, чувствуя под пальцами гладкий шёлк её кожи.
— Это просто дурное воспоминание, Ася. — пытаюсь достучаться до пигалицы. — Сейчас я позову врача.
Она отрешённо качает головой. Разум постепенно возвращается в её рассеянный взгляд.
— Богдан, пожалуйста… — тихий шёпот, чёртово имя, и я снова на отчаянной границе шаткого равновесия. — Я просто не могу одна, останьтесь со мной хотя бы ненадолго.
Знала бы она, о чём просит! О том, как ненависть к ней и моё долбанное неуёмное желание сплелись воедино в гремучую смесь, которая вот-вот бомбанёт, сжирая языками пламени всё на своём пути.
Но в то же время… Я не могу уйти. Её щенячий взгляд пробивается сквозь броню и латает растерзанные внутренности. Дрянные новости, Богдан, ты в полной жопе.
Потому что я остаюсь.
Перетягиваю стул ближе к койке и пытаюсь отрезвить себя, припоминая все обстоятельства и причины, почему я ввязался в это сумасшествие и почему большим сумасшествием будет поддаться соблазнительному искушению, которая сидит, обхватив колени тонкими руками.
Я знаю, что она пристально смотрит на меня. Кожа горит под её взглядом. Всё вышло из-под контроля. Чёртова Луиза испортила мне весь план. Простой и понятный. В котором не было места жалости и… страха потерять эту девушку.
9. Ася
Прожигающий взгляд чёрных глаз нервирует меня. Богдан странный. Очень. Его настроение меняется так часто, что я за ним не поспеваю.
Вот и сейчас его напряжённый вид никак не вяжется с вопросом, летящим в меня.
— Итак, Ася. Ты поступала на социальную педагогику потому, что хочешь работать со сложными детьми?
Я ошарашена. Сбита с толку. Но на вопрос отвечаю правдиво:
— Куда был ниже проходной балл, туда и поступала. На бюджет нужно было сдать русский и обществознание плюсом к результатам ЕГЭ. По обществу не добрала несколько баллов.
— А кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Ася? — с усмешкой спрашивает Богдан.
— Если бы я могла выбрать то, что хочу? — уточняю у него. — Или есть какие-то ограничения?
— Допустим, то, что хочешь. Без ограничений.
— Тогда это просто, — киваю ему. — Я бы хотела пойти на журфак. Но это слишком дорого. У нас с бабушкой никогда бы не хватило на это денег.
Он смотрит в мои глаза. Снова решает? Что ещё, Господи? Я не хочу думать, что он сидит и решает моё будущее.
— Ну, журфак — так журфак, — подтверждает он мои догадки. — Будет тебе подарком на свадьбу. Но хоть одна глупость, вольность, единожды проявишь непослушание, попробуешь рога наставить, и я запру тебя дома без единого шанса на реабилитацию. Усекла?
Я с готовностью киваю. Часто, возможно, как дурочка какая-то, но я усекла. Если этот неандерталец собирается в самом деле оплатить столь желанное мне образование, то…
— Никаких вечеринок, гостей, ночёвок у подружек не будет, — выговаривает он, и я снова киваю. — Ничего, порочащего честь моей жены. Хоть один промах, и ты…
— Никогда не выйду из дома! — заканчиваю вместо него, перебивая, и тут же прикусываю язык.
— Не дерзи, — мягко журит меня мужчина, но внезапно улыбается.
Да так, что снова дух захватывает! Если бы он делал это почаще, наверно, я смогла бы привыкнуть. Вот зачем пугать меня? Грубить? Вести себя как дикарь? Если можно проявить чуточку нежности и дать мне возможность немножко свыкнуться с новой жизнью?
Сама я, незнамо отчего, переполнена нежностью. Ну, возможно, и не нежностью вовсе. Благодарностью? Сажусь ближе к мужчине, делаю всё с осторожностью, по наитию, наугад, но интуиция подсказывает мне, как правильно поступить, чтобы усмирить этого неандертальца.
Провожу пальцами по огромной кисти, оглаживая вздутые вены, скользя по крупным, толстым пальцам до самых кончиков ногтей и возвращаясь обратно к манжетам рубашки. Упираюсь головой в крепкое мужское плечо и тихо говорю:
— Спасибо, Богдан. Я очень постараюсь не подвести вашего доверия. Я буду очень благодарна вам за такой подарок.
— Я же сказал: будешь послушной женой, стану тебе щедрым мужем. Ничего для тебя не пожалею. — в его голосе угадываются нотки удивления, и он припечатывает твёрже: — Ничего.
На одно короткое мгновение я чувствую, что его лицо склоняется ниже к моей макушке. Если бы не сидела, тихо замерев, словно мышка, даже и не поняла бы, что он вдыхает запах моих волос. Чувствую мимолётное движение воздуха, слышу скрип сжатой челюсти, ощущаю, как литые мышцы приходят в движение, и мужчина встаёт.
— Мне пора, — бросает на меня быстрый взгляд Тихонов. — Дела… Будь послушной девочкой, Ася, ешь и не думай о глупостях.
Его проницательный взгляд скользит по моему румянцу, и я краснею ещё больше.
Если у меня вправду нет другого выбора, я привыкну. И я найду способ сделать этого чёрствого мужчину нежным со мной.
В этот же день меня навещает бабушка. Она не причитает, не вздыхает. Просто садится рядом и гладит мои волосы.
— Как ты себя чувствуешь, бабушка?
— За меня не переживай, дочка, — улыбается она. — Поправляйся скорее сама. Богдан сказал, что тебя выпишут через неделю, если всё будет хорошо.
— Это замечательно, — выдыхаю шумно, не решаясь задать вопрос, — в больнице лежать совсем невесело, хоть я и только пришла в себя.
— Тебе никогда не нравились больницы, — вздыхает бабушка. — Что-то привезти из дома?
— У меня всё есть, не волнуйся. А чего нет, то Богдан привезёт.
Опрометчивая фраза заставляет бабушку поморщиться, и мне кажется, что сейчас она расплачется, но вместо этого она тяжело вздыхает.
— Кто бы что бы тебе не наговаривал на него, ты должна знать, что Богдан… — бабушка подбирает слова, и я замираю. Мне хочется, чтобы она рассказала всё, что ей известно. — Богдан хороший человек. Правда, хороший. Но он озлоблен на весь белый свет настолько, что за этой пеленой злобы и ненависти ему тяжело пробраться к свету.
— А что же с ним случилось, бабушка? — решившись, всё-таки спрашиваю у неё.
— Понятно, что, — вздыхает она с грустью. — Он любил, а его предали. Пока он разобрался, что к чему, много воды утекло, а осадок остался на всю жизнь. Вот он и пообещал в сердцах отомстить твоему отцу…
— И забрать меня, да? — Бабушка лишь кивает в ответ. — Но почему..?
Я не понимаю, что это за месть такая, когда забирают в счёт оплаты этих мифических долгов живого человека. Меня!
— Это сложно, дочка. Я не смогу объяснить тебе, поскольку сама практически ничего не знаю… — бабушка прячет взгляд. — Если он захочет, то расскажет тебе. В твоих руках твоя судьба, Ася, только в твоих.