Екатерина Дибривская – Будь моей нежностью (страница 12)

— Разве мне не позволительно проявить чуточку нежности к моему будущему супругу, учитывая, что в ближайшем обозримом будущем он будет единственным мужчиной, с кем мне будет позволено миловаться?

Я веду носом по напряжённым скулам, касаюсь губами уголка его губ. Невесомо. Практически незаметно. Густая и жёсткая щетина ощущается на моей коже как наждачная бумага, но почему-то мне это даже приятно.

Если у меня нет другого выбора, я должна привыкнуть. Если у меня нет другого выбора, я должна сделать всё, от меня зависящее, чтобы он привык ко мне. Иначе просто сойду с ума от одиночества.

Я льну ближе к мужчине. Мысленно кричу: «Пожалуйста, впусти меня!», но ему всё равно. Ни на секунду не ослабляет своего напряжения.

Я чувствую, как глаза наполняются обжигающей влагой и перемещаюсь в сторону, целуя непослушными губами его упрямо сжатые губы.

Мужчина сверлит меня взглядом. Представляю, как унизительно выгляжу со стороны: со срывающимися из глаз слезинками, отчаянно молящая о его внимании. Какая глупость! Но я не хочу быть орудием мести. Не хочу!

Предпринимаю последнюю попытку, прижимаясь к его губам, и Богдан поддаётся. Мягко тянет меня на себя, обхватывая ручищами талию, и прикусывает мою нижнюю губу, заставляя открыться, впустить его. И в то же мгновение врывается в мой рот необузданным поцелуем. Буквально таранит до самой глотки. Грубый, неотёсанный мужлан, не знающий нежности. Он лижет, кусает, посасывает меня, крадя дыхание. Его шальные руки везде: касаются шеи, сжимают в кулак волосы, гладят спину, стискивают ягодицы, тесно прижимая меня к себе. Так тесно, что я ощущаю всю мощь детородного органа… прямо своим животом.

Я же, напротив, вкладываю в поцелуй всю мягкость, нежность и деликатность, разделяя этот интимный момент — наш самый первый, но, я уверена, не последний — с этим мужчиной.

Запускаю тонкие пальцы в его волосы и глажу, цепляя ногтями кожу головы. Утробный низкий рык посылает вибрации по всему моему телу. Глажу шею, плечи, грудь, твёрдый мускулистый живот, и наш первый поцелуй внезапно прекращается.

Богдан с силой сжимает мои запястья, отрывая от себя мои руки. Нависает над моим лицом, глядя в глаза. Тёмный взгляд мужчины не обещает ничего хорошего.

— Чего ты добиваешься, Ася? — цедит Тихонов сквозь сжатые зубы. — Какую игру затеяла? Ты, очевидно, не понимаешь, что я могу сделать с тобой, если продолжишь в том же духе. Я же просто нагну над подоконником и трахну, особо не заботясь ни о комфорте, ни о твоей готовности… Этого ты хочешь? Ну, отвечай!

— Нет, — кричу громко, — вы просто… омерзительный, грубый, неотёсанный мужлан, который не способен проявить никаких эмоций!

Богдан издаёт неясный смешок и замирает. Сощуривает взгляд.

— Не пойму, ты настолько отчаянно смелая? Или отчаянно глупая? В который раз повторяю: не смей дерзить!

— Видимо, вы и сам, Богдан Давыдович, отчаянно глупы, раз всерьёз рассчитываете, что я безропотно пойду замуж за первого встречного! Да ещё и отчаянно трусоваты, ведь я протянула руку помощи, рассчитывая спасти нас обоих!

— Закрой свой прелестный ротик, кукла. Иначе, ей-Богу, я найду ему более достойное применение.

— Я только и слышу угрозы-угрозы-угрозы. Вы можете хотя бы попробовать не быть таким грубияном? — я принимаю очередную попытку освободить руки из его захвата. — Я ни разу в жизни не видела своих родителей, они, вероятно, вообще не планировали моего рождения, но вот она я. Я выросла, и вы так просто хотите забрать мою жизнь, чтобы отомстить моему отцу, чтобы я отдавала вам его долги?! Что я, лично я, вам сделала? Вы даже не потрудились ни разу просто поговорить со мной, узнать, что я за человек. Зачем я вам? Чем вашей жизни помешала? Тоже своим появлением? Это причина вашей грубости? Да что вы молчите? Жаль, что мне не подсыпали чуть больше яду, потому что я не хочу провести всю свою жизнь рядом с вами, сидя в вашем доме, как в золотой клетке!

— Закрой свой рот! — Тихонов грубо встряхивает меня. — Тебе лучше остановиться и помолчать.

— Так вы меня заставьте! Как там в вашем мире поступают типа крутые мужики? Суют кулак в челюсть непослушной девице?

В чёрных агатах проносятся вспышки злости. Мужчина в бешенстве… моими стараниями. Думаю, сейчас он точно ударит. Особенно, когда Богдан отпускает мои руки.

Отпускает лишь для того, чтобы стиснуть пальцами мою талию и оторвать меня от пола.

— Как же ты меня достала, маленькая непокорная язва! — говорит мне в лицо. — Высечь бы тебя, отходить бы по заднице, чтобы вся дурь из головы выветрилась!

Коротко замахнувшись правой рукой, он приводит свои слова в действие. Лупит единожды, так, что болезненный жар вспыхивает, заставляя меня вскрикнуть от его удара по мягким тканям.

Однако, вскрик не повисает в воздухе. Мужчина ловит его своим ртом, накрывая мои губы. Крупная ладонь поглаживает округлость ягодицы, лаская и успокаивая место удара, пока его язык вовсю хозяйничает у меня во рту.

Боже мой! Как же потрясающе он целуется! Даже учитывая эту небрежную грубость, мне нравится. Очень нравится. Более чем. Потому что по всему телу пробегает волна возбуждения, каждая клетка наполнена истомой, и мне кажется, я парю…

— Кхм, прошу прощения, — раздаётся голос врача, и Богдан отрывается от процесса, ставя меня на пол.

Я смущённо прячу взгляд от них обоих, бросаюсь к собранным вещам и перебираю их.

Пока врач отдаёт Богдану выписку, я взбиваю пальцами волосы и смотрю на себя в зеркальце. Глаза горят, щёки пунцовые, губы, распухшие от его грубых ласк. И снова перерываю сумку.

— Что-то потеряла, Ася? — спрашивает Тихонов.

Поднимаю на него взгляд.

— Кажется, вы забыли положить мне платок. — говорю еле слышно, и он морщится.

Сжимает губы, которые теперь очень привлекают меня, но вдруг расслабленно отвечает:

— К чёрту платок, Ася.

— Вы сказали, что я не должна выходить на люди без платка, — деланно удивляюсь я, и он смеётся.

Это совсем не та реакция, которую я ожидаю от своего будущего мужа, но его звонкий смех разносится по всей палате. Лицо Богдана преображается, делая из него вполне обычного человека. Даже чуточку симпатичного.

Этот смех не похож на ту насмешку, что была ранее. Просто искренний заливистый хохот. А отсмеявшись, он заявляет:

— Ася, последнее предупреждение. Я говорю — ты подчиняешься. Если я сказал носить платок, то носишь, если говорю не носить, то не носишь. Без комментариев, обсуждений и глупых споров. Усекла?

— Один вопрос, — киваю ему и застёгиваю сумку. — Это касается всего или есть исключения?

— Это касается всего, — отсекает он.

— Жаль, — показушно вздыхаю и надуваю губы. — Готова поспорить, что на несколько минут сегодня вы поменяли своё мнение относительно поцелуев.

— Не проверяй мою выдержку на прочность, кукла, — равнодушно парирует мужчина. — Тебе не понравится ответка, если доведёшь до греха.

— Как знать, — пожимаю плечами и встаю. Прохожу близко к нему, намеренно касаясь его тела. — Может, мне понравится, Богдан. Я уверена, ты можешь сделать так, чтобы мне понравилось. Другого опыта у меня всё равно не будет, а проживать жизнь замужней девственницей — так себе перспективка.

Я не дожидаюсь ответа и задаю стрекача. Конечно, я надеюсь, что он не причинит мне настоящую боль, в том плане, что не станет бить меня на самом деле. Не лупить ладонью по упругим ягодицам, а избивать, как некоторые мужчины бьют своих женщин. Я не хочу думать, что со мной станется, если я всё-таки ошибаюсь.

11. Богдан

Веду дистанционные переговоры с представителем зарубежного поставщика запчастей для элитных автомобилей. На мониторе ноутбука открыт скайп, а сам я прохаживаюсь по кабинету, бросая частые взгляды сквозь жалюзи.

По моей маленькой ведьме, как правило, можно сверять часы. Подъем в семь. Пробежка по территории. Короткая гимнастическая разминка на центральной лужайке. Напротив окон моей спальни. В чрезвычайно коротких шортах или обтягивающих упругий зад лосинах и откровенном спортивном топе, больше напоминающем лифчик.

Дальше — душ, марафет, и в восемь тридцать она сидит справа от меня при полном параде, расточает улыбки, нервируя остальных женщин, и единственная за столом ест то, что было приготовлено ею самой, из продуктов, которые она покупает самостоятельно несколько раз в неделю на рынке, куда возит её водитель, и хранит, рассовывая по комнате, в которую теперь запрещено входить обслуге. Запрещено входить всем, кроме меня. Только потому, что мне нет дела до её запретов.

Чем Ася занимается после завтрака мне неведомо, но ровно в десять утра она открывает окно своей спальни, выбирается на прогретую крышу пристройки с бассейном и ложится загорать.

Почему она делает это на крыше — большой вопрос. Учитывая, что в саду имеется приличный бассейн с горкой и имитацией каменистого пляжа, а в доме — небольшой крытый, с подогревом и сауной, для меня остаётся загадкой, почему всю неделю она загорает на чёртовой крыше, на которую выходят все три окна моего долбанного кабинета. Зачем она это делает, мне как раз-таки яснее ясного.

Стерва решила меня извести, почуяв триумф от своей мимолётной и случайной победы в больнице. Я сплоховал. Дал слабину. Позволил себе вкусить искушающий и манящий дерзостью диковинный фрукт. Да и кто бы устоял, когда чёртов шоколад, жалобно взирающий в самое пекло души, разъедал мозг, когда сахарные губки, сладкие, мягкие и податливые, молили о поцелуях?..