Екатерина Бердичева – Дороги домой. Путь шута (страница 2)
Вовка на письма не отвечал. Он хотел выучиться, найти работу и самому чего-то добиться в той жесткой суровой действительности, какой перед ним предстала жизнь. Но и этим простым мечтам случиться было не суждено. Однажды мальчишку сняли с урока и отправили в интернат прямо к директору.
- Забирают тебя. - Холодно процедил холеный темноволосый мужчина, от которого хорошо пахло духами. – Опекунство твоя сестричка оформила.
Вовка замер, не веря своему счастью. Неужели он выйдет из этой тюрьмы?
Но директор, скосив глаза в его сторону, нехотя добавил:
- Понимаю, что здесь вам не сахар. Но там, куда тебя забирают, интернат покажется раем. Не обессудь и не поминай лихом.
Через пару дней, вместе с приехавшей за ним и похудевшей до размера фотомодели сестрой, Вовка полетел в Иркутск. А там, на перекладных, в настоящую тмутаракань, побег из которой невозможен.
И началось… С раннего утра, часов с четырех и до позднего вечера, он убирал навоз, готовил, задавал скотине корм, заготавливал на тракторе сено. В свободное от этих физических занятий на свежем воздухе время он «отдыхал», убирая избу и стирая постельное белье с вещами племянников. За этот труд ему полагалась одежда – две рубахи со штанами на лето и телогрейка с валенками на зиму. Еще кормежка: суп да каша. Спасала от этого только школа, посещение которой было обязательным и контролировалось директором, переживавшим, что из-за недостатка учеников девятилетку в райцентре закроют, и учителя останутся без стажа. Трудился Вовка не покладая рук, поскольку знал, что если Витек спьяну осерчает, на орехи достанется не только ему. Под раздачу попадет постоянно беременная сестра и маленькие племянники. А у фермера рука тяжелая…
За три года, проведенных на природе, Вовка вытянулся. Нарастив небольшие, но крепкие мышцы, из маленького юркого городского пацана он превратился в долговязого тринадцатилетнего белобрысого подростка с неулыбчивым лицом и серьезными серыми глазами, способного починить хоть мотоцикл, хоть трактор. Парнишка прекрасно осознавал, что чем больше в хозяйстве требуются его руки, тем больше его станет ценить и беречь Витек. Но еще со времен интерната главной его целью так и осталось обрести самостоятельность. И он с нетерпением ждал дня, когда сможет получить паспорт и закончить девять классов общеобразовательной школы. А там – под ногами весь мир! И никто не посмеет удержать мальчишку среди коров, огорода и бесконечных гор навоза.
Манька стояла на крыльце, уперев руки в бока. Во всем подражая матери, рядом с ней стояла Анютка. Ее лобик был нахмурен, а босой ножкой девочка стучала по земле.
- Ах ты, коза! – Шлепнул малышку Вовка.
Та улыбнулась и протянула ему ручки. Он подхватил малявку и подбросил вверх.
- И что же ты меня перед друзьями позоришь? – Укорил ее, прижав пальцем маленькую пуговку носа.
- Так вечер же! И мамка звала! Ты мне сказку на ночь расскажешь?
В открытых дверях, за москитной сеткой, показался второй ребенок Маньки – трехлетний сын Тишка. Он сосал палец одной руки, а другой расчесывал укушенное комаром голое пузико.
- Ты бы рубашку на дитя надела! – Укорил он похудевшую и подурневшую сестру. Четвертая беременность вытягивала из нее все соки. От рождения негустые волосы выпадали пучками, а редко улыбавшийся рот щерился всего пятью оставшимися зубами.
- Ничего с ним не станет! Почешется и пройдет! – Буркнула Манька. – Вов, приходил почтальон.
- И? – Вовка спустил с рук вертящуюся Аньку, которая тут же поскакала загонять в сарай кур. – Витек опять взял кредит?
- Это тебе. На-ка вот, читай. – Женщина тяжело опустилась на притиснутую к завалинке лавочку.
- Странно. – Парень повертел в руках конверт со множеством штемпелей разных почтовых отделений. Фамилия отправителя, указанная в верхней строке, была совершенно не знакома. Он посмотрел письмо на просвет и аккуратно надорвал край. Оттуда выпал белый лист, испещренный маленькими печатными буковками. – Реклама, что ли?
Развернув лист, он начал читать сначала про себя, а потом, по мере того, как его брови ползли вверх, сестра попросила прочесть написанное вслух.
«Здравствуй мой совершенно незнакомый внук Володенька! Пишет тебе твоя бабушка, мама твоего отца, Лидия Петровна Энцель. Наконец-то мне удалось разыскать твой адрес! Так жалею, что не нашла вас с Машенькой сразу после гибели ваших родителей. Спешу оправдаться: мой сын, твой отец, не захотел со мной общаться, когда я вышла замуж и уехала с мужем в Германию, где и живу до сих пор. Он не простил мне «измену Родине». Не знаю, что тогда творилось в его в голове, но он даже не дал мне увидеть тебя, только родившуюся тогда кроху…
- Помню я ее, - с ненавистью сказала Манька, - такая вся воспитанная, культурная фифа с шоколадными конфетами…
- И чё? Ты обожралась ими до рвоты?
- Не, отец все выбросил. Не знаю, кажется, он ее ненавидел.
- За что?
- А хрен знает! Может, злился, что мать стала жить для себя…
- Ну, дальше читать?
- Читай. – Манька прихлопнула на своей отвисшей до пуза груди комара и обтерла ладонь о грязный халат.
- Мань, брось его в стиралку. Я бы потом сходил на речку и отполоскал. Оно ж воняет.
- Да и … с ним. Витьку все равно. Сам, как козел. Мылся в прошлом году. Ты мне зубы не заговаривай, читай давай!
- Угу. Так… а, вот: «В мае месяце смогла приехать по делам в Москву и стала искать вас по старому адресу. Там встретила соседку, и она рассказала мне вашу печальную историю. Теперь я понимаю, почему на мои письма и запросы в жилконтору не было никакой реакции. Те весточки, что я посылала бабушке Татьяне, тоже оставались без ответа. Я считала, что она вредничает… Это мне тогда так казалось. Но теперь я точно знаю, что она умерла, а ваше детство прошло в детском доме. Прости, Вовочка, если можешь! Также я знаю, что твоя сестра вышла замуж, продала квартиру и, оформив над тобой опекунство, забрала в Сибирь. Я понимаю: ее жизнь уже сложилась. Она рядом с любимым человеком и детьми. Надеюсь, она счастлива…»
- Да уж… - Манька посмотрела на закатывающееся за гору солнце. – Счастлива…как треска в маринаде. Уже мертва, а форма и запах остались!
- Постирай свой вонючий халат. Останется только форма.
- Какая разница, если внутри все мертво? Вов, посмотри: мне только двадцать четыре года. А на кого я похожа? Грязные отекшие ноги в сосудистой сетке и пяточных трещинах. На ногтях – грибок. Под глазами – синяки. Худая, как скелет. Одно брюхо торчит! Разве это жизнь? Существование! Вон Витек – живет! С детства в навозе барахтается. В нем и помрет с перепоя. Ладно, читай…
- «…счастлива. Но ты еще совсем небольшой человечек, и я хочу загладить свою вину хотя бы перед тобой. Дать нормальное образование, возможность устроиться в одной из цивилизованных стран мира и найти свой истинный путь. Внучек, если ты согласен, напиши мне вот по этому адресу. Здесь живет одна из моих хороших знакомых. Ее сын работает наладчиком оборудования на ГРЭС и часто летает в Сибирь. Так что ему не составит труда встретить тебя в каком-нибудь городе и отвезти в Москву. Надеюсь на благоразумие твоей сестры и твое желание увидеть мир. Обнимаю - бабушка Лидия». Вот и все.
Солнце ушло за холм, и на его пологие склоны легла роса. Дневные цветки свернули свои нежные лепестки, но от реки, вместе с туманом, поднялся терпкий запах болотных цветов. В перелеске чирикнула, пробуя голос, ночная птица. Рассекая воздух черными юркими телами, вылетели на охоту летучие мыши. Мягко махнув широкими крыльями, на ветку стоявшей у ворот ели уселась сова и пристально посмотрела на курятник. Но куры уже спали на насесте, сунув головы под крыло.
Вовка молча закрыл дверь. Серый кот, мявкнув, прошел за занавеску в поисках еды. Тишка, неожиданно дернув рукой, заорал.
- Анька, пошли в дом! – Крикнула мать. – Холодно.
Резвая девочка, вскочив на крылечко, пихнула младшего брата в толстый животик. Тот, не удержавшись на ногах, свалился и заорал еще громче.
- Вов, сделай ему кашу. Пойду полежу. Что-то поясницу так и тянет…
Парень давно уговаривал сестру съездить в райцентр в больничку, показаться врачам. Но та отмахивалась: мол, троих родила… Но внимательный Вовка все чаще находил на грязной одежде сестры и простынях, брошенных в стиральную машину, розовый кровавый след. Тогда он поговорил с Витьком:
- Ты бы это…не спал с Манькой-то. Вдруг ребенка скинет?
- Я ей скину… - Витьково настроение менялось, как осенняя погода: с утра, приняв стакан на грудь, он улыбался, но к вечеру, когда темная душа томилась ненастьем, начинали чесаться кулаки. – Вот возьму вожжи…
Вечером на щеке сестры красовался свежий синяк, а ночью, перебивая пыхтение справлявшего нужду мужа, слышались болезненные стоны сестры.
- Лучше бы он гулял! – Бросил утром в сердцах Вовка, когда с первыми лучами зари собирался в поле пропалывать перед уборкой картошку.
Несмотря на изматывающую боль, Манька встала готовить свиньям и птицам, а Витек, выдыхая алкогольные пары, до сих пор храпел в кровати.
- Что ты! – Зашипела разъяренной кошкой Манька. – Не дам!
- Дура! Помрешь от постоянных родов. А если не от них, то от побоев.
- Сам дурак! Бьет – значит, любит!
…Вечером, после работы, Вовка сварил ребенку молочную кашу. Потом растолок ее и залил в бутылочку с соской. В резинке была большая дырка, чтобы крупинки могли попадать в рот. Ребенок довольно зачавкал. Нетолченая каша досталась Аньке и матери. В кроватке под москитной сеткой захныкал шестимесячный братик Степа. Манька встала и, тяжело переваливаясь пузом через ограждение, вытащила пацана. Потом достала из сарафана грудь и вставила ребенку в рот. Тот зачмокал.