Екатерина Антонова – Дочь драконов для змеиного князя (страница 15)

— Просто он выводит меня из себя, — выдыхаю, чувствуя, как гнев сменяется горькой безысходностью.

— Я знаю. Вижу огонь, что горит в твоих глазах, Адила.

— Лучше бы этой метки не было, — слова срываются с губ сами, но я тут же ловлю себя на лжи. Нет, это не так! Я не желаю терять это чувство!

— Не говори таких слов, — вдруг шепчет Ксения, и в ее голосе проскальзывает глубокая пронзительная боль. — Тебе дается испытание по силам. Раз твой истинный…

— Ледяной кусок дерьма? — заканчиваю за нее с горькой усмешкой.

Ксения тихо смеется.

— Ну, типа того. Если он такой, значит, такой тебе и нужен. Поверь, истинность наполняет смыслом каждую клеточку, — ее голос становится тихим, призрачным. — А если ее потерять… И смысл уходит. Ты словно остаешься одна в кромешной тьме, где нет ни единого огонечка… ничего, к чему бы хотелось идти.

И тут до меня доходит. Ее слова. Ее отстраненность. И тот белесый, едва заметный шрам на руке, мелькнувший из-под рукава куртки.

— Ты избавилась от метки, — не спрашиваю, а констатирую, и сердце сжимается от внезапной жалости.

— Пристегиваемся! — командует стюардесса, и я механически затягиваю ремень.

— Да, — ответ охотницы тонет в общем гуле, но я слышу.

Самолет касается земли. Когда мы выходим на улицу, ледяной воздух городка N бьет в лицо, но внутренний холод от признания Ксении пронзает меня глубже.

— Ты же сама сказала, — шепчу ей, пробираясь по сугробам к ждущему нас лимузину, — что всем нам даются испытания по силам. Может, это твое испытание? Вернуть свой свет?

— Может. Или наказание за то, что однажды я оказалась слишком слаба, чтобы его удержать, — она поправляет рюкзак на плече, и взгляд блондинки снова становится непроницаемым. — Пойдем, машина Ефима Михайловича нас ждет.

Город похож на ледяную гробницу. Снег падает густыми тяжелыми хлопьями, заметая все вокруг.

Я ежусь, кутаясь в тонкую куртку. Даже внутреннее пламя, обычно жаркое и неукротимое, кажется, потянулось вслед за Владом, оставив меня зябнуть и чувствовать себя покинутой.

Валаха и Горана уже и след простыл.

В лимузине пытаюсь согреть окоченевшие пальцы.

— Даже драконам в такую погоду нужна теплая одежда, — замечает Ксения, и в ее голосе снова появляются нотки привычной сухости.

— Видимо… — соглашаюсь, глядя в окно на заснеженное царство.

Мы подъезжаем к зданию мэрии, больше похожему на крепость, осажденную стихией. Войдя внутрь, я понимаю, что не стало легче. Холод здесь иной: сырой, пронизывающий, въедающийся в кости.

— Пошли, — Ксения ведет меня уверенно, будто здесь ее второй дом. — Может, Ефим Михайлович что-нибудь теплое найдёт.

Внутри царит спартанская обстановка. Былое величие мрамора и колонн подавлено грудой лопат и суетой рабочих в оранжевых жилетах. Меня бьет крупная дрожь.

— Здесь не топят, что ли? — зуб на зуб не попадает.

— Походу, нет, — охотница распахивает массивную деревянную дверь. — Ефим… Михайлович.

Мужчина в строгом костюме стоит к нам спиной. Широкие плечи, темные волосы. И от него исходит волна знакомого, леденящего душу холода. Того же, что веет от моего истинного. Словно они высечены из одного древнего льда.

Мужчина разворачивается. На его суровом лице рождается легкая, почти невидимая улыбка.

— Здравствуй, Ксю…

Его взгляд падает на меня.

— Решилась-таки прилететь?

— Да, — делаю уверенный шаг вперед, — я хочу знать, что натворил мой истинный.

— Я расскажу тебе, но не здесь, — задумчиво чешет подбородок белый медведь, — сейчас позвоню, предупрежу Игоря. А пока предлагаю попить чаю. Единственное тепло, что здесь осталось.

— А где Кристина? — спрашивает Ксения, — я так… соскучилась по ней.

Взгляд Медведева становится глухим, словно стена.

— Она заснула…

Глава 19

Шасси с глухим звуком касаются обледеневшей полосы, и воспоминания накатывают на меня ледяной волной.

Городок N.

Здесь осталось мое странное ледяное счастье с Девой. Я любил ее тихо, покорно, был готов ради нее на все: на разрушение, вечное служение, ледяное забвение. На смерть.

Взгляд сам собой устремляется вперед, в бизнес-класс, где мелькают знакомые огненные локоны. Адила. Это другое. Совсем другое.

Не покой и не служение. Это ураган. Жгучая дикая страсть, которую я не в силах обуздать. И ради которой хочется жить.

Мы с ней как огонь и лед, нас неудержимо тянет друг к другу, но, едва соприкоснувшись, мы шипим и отскакиваем, оставляя на душе ожоги и раны.

И сладкий вкус поцелуя с ароматом сандала и кардамона.

Глядя сейчас в заснеженный иллюминатор, я уже не могу понять, что же на самом деле я чувствовал тогда, шестнадцать лет назад.

Потому что все мое существо заполнено жарким, навязчивым желанием обладать этой драконицей. Оно пульсирует во мне, растет с каждым ударом сердца, заставляя кровь бежать быстрее.

Даже ловлю себя на мысли, что, покончив с Медведевыми, я, быть может, вернусь к ней. Переступлю через свою проклятую гордыню и опущусь на колени. Потому что сейчас здесь мой путь к мести кажется безрассудно неправильным.

Я будто иду сквозь вьюгу и ледяной дождь к краю пропасти, который не вижу, но чувствую кожей. Что-то здесь грозит сломать меня, вырвать с корнем последнюю опору. Или это кто-то…

— Оставишь ее? — над самым ухом раздается спокойный голос уродца. — После того, что вы творили в туалете?

— А ты подглядывал, извращенец? — фыркаю, чувствуя, как по спине пробегает знакомый зуд.

— Нет. Но по вам обоим было все видно. Зачем ты сопротивляешься? Сам же мучаешься. Разве не видишь, что в этой девочке твое спасение?

— Когда мне захочется исповедаться и поболтать о спасении, я обязательно позову тебя, — отрезаю, сжимая кулаки. — Бери сумку и пошли.

Город изменился. Он погребен под толстым слоем снега, и холод здесь стоит такой, что даже меня, ледяного Змея, пробирает до костей неестественной дрожью.

— Ловим такси и едем в мое поместье, — бросаю Горану, — гляну, что осталось, а потом наведаюсь к Медведевым.

Уродец молча кивает. Народу на улицах почти нет. Пустота давит на плечи, становится трудно дышать. Я смотрю в запотевшее стекло такси.

— Зря вы сюда приехали, — вдруг говорит уставший пожилой водитель. — Здесь поселилось зло.

Я замираю, все тело напрягается. Что-то не так…

— Что вы сказали? — пристально смотрю на таксиста, понимая, что его голос кажется мне смутно знакомым.

— Я сказал… — его голос внезапно становится низким, шипящим, и затем…

— ТЫ МОЙ! — он резко оборачивается, и я вижу не лицо старика, а черные пустые глазницы, крючковатый нос и сине-фиолетовую мертвенную кожу.

— Нет! — вырывается у меня низкий рык. Эта ледяная мразь решила поиграть со мной? Что за дешевые трюки?!

— Что вы сказали? — моргаю, и видение рассеивается.

Передо мной испуганное лицо обычного таксиста. Во взгляде Горана читаю понимание. А вот я ничего не понимаю.

Расплачиваемся и выходим на промерзшую улицу. Тихо. Жутко.

— Мда, — смотрю на покосившиеся кованые ворота своего имения. Сердце сжимается от горькой обиды. — Медведев бы хоть на муниципальный учет дом поставил. Такое ощущение, что за моим поместьем никто и не следил.

— Что ты увидел в такси? — не унимается Горан.