Екатерина Алферов – Пустой Дом (страница 14)

Когда же он поднял глаза, то увидел, что в церкви он больше не один. У дверей стоял Турчанинов — высокий, прямой, в строгом дорожном костюме. Его серые глаза внимательно наблюдали за юношей.

— Простите за вторжение, — сказал следователь, подходя ближе. — Отец Филарет сказал, что я могу найти вас здесь.

Феофан поднялся с колен, чувствуя странное смущение:

— Сергей Александрович я не знал, что вы всё ещё здесь.

— Я приехал вчера вечером, — Турчанинов остановился в нескольких шагах от него. — Хотел поговорить с вами ещё раз, прежде чем вернуться в столицу.

Феофан молча кивнул, не зная, что сказать. Присутствие этого человека всегда вызывало в нём противоречивые чувства — и благодарность за спасение в ту страшную ночь, и страх перед тем, что он мог знать о его истинной природе.

— Отец Филарет сказал мне, что говорил с вами о возможной службе, — продолжил Турчанинов, глядя на образа, а не на юношу. — Что вы думаете об этом?

— Я не знаю, — честно ответил Феофан. — Я не уверен, что готов к возвращению в мир. И я опасаюсь своей природы.

Турчанинов повернулся к нему:

— Ваша природа, Феофан Евстигнеевич, не проклятие, а дар. Редкий и ценный. Вы можете сделать много добра, если научитесь им управлять.

— Или много зла, — тихо возразил Феофан. — Вы видели, что случилось с случилось тогда Видели, на что я способен.

— Видел, — кивнул Турчанинов. — Но я видел и то, что вы не хотели этого. Что вы страдаете от случившегося больше любого наказания. — Он сделал паузу. — И ещё я видел, как те люди в лесу использовали свою силу сознательно, без угрызений совести, погубив пятерых невинных девушек.

Феофан вздрогнул:

— Тех, что танцевали в кругу?

— Да, — Турчанинов нахмурился. — Это был древний ритуал, о котором я не стану говорить подробнее. Но поверьте, Феофан Евстигнеевич, эти люди всё ещё на свободе. И они продолжают свои тёмные дела.

Феофан почувствовал, как внутри поднимается странное чувство — не страх и не гнев, а что-то иное, чему он не мог найти названия.

— Вы ищете их? — спросил он.

— Все эти годы ищу без устали, — кивнул Турчанинов. — Но они хорошо прячутся, следы исчезают — время-то ничего не щадит. А в одиночку сложно противостоять таким силам.

Они помолчали. Сквозь узкие окна церкви проникали косые лучи вечернего солнца, окрашивая внутреннее пространство в тёплые, золотистые тона. В этом свете суровое лицо следователя казалось мягче, человечнее.

— Я не призываю вас принимать решение немедленно, — сказал Турчанинов. — Подумайте. Взвесьте всё. В Отделе вы найдёте не только службу, но и понимание. Там работают люди особые. Каждый со своим даром и своим бременем.

— А если — Феофан запнулся, подбирая слова, — если моя сила вырвется снова? Если я не смогу контролировать её?

— Филарет говорил, что заложил основы, что он в вас уверен. Мы научим вас остальному, — твёрдо сказал Турчанинов. — У нас есть опыт работы с подобными проявлениями. К тому же, — он позволил себе лёгкую улыбку, — с такими способностями как ваши у нас в отделе ещё никого нет.

Феофан невольно улыбнулся в ответ, но сразу же стал серьёзным:

— Мне нужно подумать, Сергей Александрович. Помолиться.

— Конечно, — кивнул следователь. — Я уезжаю завтра утром, но вот, — он протянул Феофану визитную карточку, — здесь мой адрес в Петербурге. Если решите принять моё предложение или просто захотите поговорить, прошу, напишите мне.

Феофан принял карточку, ощущая странный трепет. На плотной бумаге каллиграфическим почерком было выведено: «Сергей Александрович Турчанинов, Особый Отдел Императорского сыска, Санкт-Петербург».

— Благодарю вас, — сказал Феофан, бережно убирая карточку в карман подрясника. — Я подумаю.

Турчанинов кивнул, а затем, помедлив секунду, произнёс:

— Знаете, Феофан Евстигнеевич, я не силён в богословии и не берусь судить о путях Господних. Но иногда мне кажется, что самым большим нашим грехом является не использовать дарованные нам таланты из страха перед ними.

С этими словами он поклонился и вышел из церкви, оставив Феофана в смятении чувств.

Уже вечером, вернувшись в монастырь, Феофан нашёл старца Филарета у колодца, где тот набирал воду для вечерней трапезы.

— Отче, — сказал Феофан, подойдя к нему, — я много думал о вашем предложении о словах Сергея Александровича.

Старец внимательно посмотрел на него:

— И что же ты решил?

— Я боюсь, отче, — признался Феофан. — Боюсь мира, боюсь своей природы. Но ещё больше я боюсь — он запнулся, — боюсь, что бегу от ответственности, что прячусь здесь не ради служения Богу, а ради собственного спокойствия.

Филарет улыбнулся:

— Ты мудреешь, Феофан. Осознание собственных страхов — первый шаг к их преодолению.

— Я еще не принял решения, — сказал Феофан. — Но я я начинаю думать, что, может быть, мой дар — не случайность. Что, может быть, в этом есть какой-то замысел.

— Господь не создаёт ничего без цели, — кивнул старец. — Даже то, что кажется нам проклятием, может обернуться благословением, если мы найдём ему правильное применение.

— Тогда если я решу принять предложение Турчанинова, вы благословите меня?

— Если таким будет твоё решение, и если я увижу, что оно исходит из чистого сердца, а не из малодушия или гордыни, — ответил старец, — то да, благословлю. — Он положил морщинистую руку на плечо юноши. — Но помни: куда бы ты ни пошёл, что бы ни делал, Господь всегда с тобой. И я — тоже.

В эту ночь Феофан почти не спал. Мысли о будущем, о возможной службе в таинственном Особом Отделе, о новой жизни в Петербурге смешивались с воспоминаниями о прошлом, о Лизоньке, о страшной ночи в лесу. Он метался между страхом и надеждой, между сомнениями и решимостью.

А на рассвете, когда первые лучи солнца озарили купола монастыря, он принял решение. И спустя несколько недель, получив благословение старца, отправился в далёкий Петербург, чтобы начать новую главу своей жизни — главу служения и искупления.

Воспоминания были настолько яркими, что Феофан не заметил, как задремал. Проснулся он внезапно, словно от толчка. За окном по-прежнему лил дождь, а в комнате царил полумрак — единственным источником света была лампада перед иконами.

Феофан поднялся с кровати и подошёл к окну. Что-то разбудило его, какое-то странное чувство, которое он не мог определить. Он вгляделся в серую пелену дождя и тумана, окутавшую улицу.

И вдруг увидел.

Белое платье мелькнуло в тумане напротив его окна. Женская фигура, неясная и размытая, словно сотканная из тех же клубов тумана, стояла под фонарём, глядя прямо на его окно. Феофан не мог различить черты лица, но что-то в этой фигуре показалось ему до боли знакомым. Сердце его заколотилось, как сумасшедшее.

— Лизонька? — прошептал он, не веря своим глазам.

Фигура сделала едва заметное движение, словно кивая, а затем повернулась и медленно двинулась прочь, растворяясь в тумане.

Не отдавая себе отчёта в своих действиях, Феофан бросился к двери, схватил пальто и выскочил на улицу, забыв даже надеть перчатки. Туман словно вата забивался в лёгкие, но он не обращал на это внимания, отчаянно вглядываясь в серую пелену.

— Лизонька! — крикнул он в пустоту. — Постой!

Ему показалось, что вдалеке снова мелькнуло белое платье и длинная коса, и он бросился туда, не разбирая дороги. Но сколько бы он ни бежал, призрачная фигура всегда оставалась на том же расстоянии, словно дразня его, маня за собой в глубину тумана.

Наконец, совершенно выбившись из сил, Феофан остановился посреди пустынной улицы. Туман становился всё гуще, превращая фонари в размытые жёлтые пятна. Феофан тяжело дышал, его промокшее пальто отяжелело и липло к телу.

— Что это было? — прошептал он. — Галлюцинация? Призрак? Или или кто-то намеренно заманивал меня?

Последняя мысль заставила его насторожиться. Что, если то, что он видел, было не призраком Лизоньки, а чем-то иным — приманкой, ловушкой, созданной теми же силами, что похитили трёх девушек? Что, если и их заманили подобным образом, играя на их чувствах, показывая им то, что они желали увидеть больше всего?

Он огляделся, пытаясь понять, куда забрёл. Незнакомая улица, незнакомые дома. Туман искажал очертания, делая всё вокруг чужим и враждебным. И впервые с той ночи в Строгино Феофан ощутил подлинный, животный страх. Не за себя — за тех, кто уже исчез в тумане, и за тех, кто мог стать следующими жертвами.

— Я найду вас, — прошептал он, не зная точно, к кому обращается — к призраку Лизоньки, к пропавшим девушкам или к тем неведомым силам, что стояли за всем этим. — Клянусь, я найду вас всех.

Повернувшись, он медленно побрёл обратно, ориентируясь по смутным очертаниям домов. Каждый шаг давался с трудом, словно туман стал вязким, как болотная жижа. А когда он обернулся в последний раз, ему показалось, что где-то вдалеке, едва различимый сквозь пелену, вновь мелькнул силуэт в белом платье, но уже в другой стороне.

Феофан остановился, вглядываясь в туман. И в этот момент порыв ветра на мгновение разогнал серую пелену, позволив ему увидеть не одну, а несколько женских фигур, стоящих полукругом, словно в хороводе. Их белые платья трепетали на ветру, волосы развевались, но лиц он не мог разглядеть.

А затем туман сомкнулся вновь, скрывая видение. Феофан постоял ещё несколько мгновений, вглядываясь в молочную пелену, но больше ничего не увидел. Только порывистый ветер трепал полы его промокшего пальто, да на коже ощущалось лёгкое покалывание — верный знак того, что рядом происходило нечто необычное.