Екатерина Алферов – Пустой Дом (страница 13)

Вернувшись в свою квартиру после визита к Турчанинову и долгого дня в канцелярии, Феофан почувствовал, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Он медленно снял пальто, аккуратно повесил его на деревянную вешалку у двери, затем стянул перчатки и положил их на маленький столик в прихожей. Только в собственном жилище он мог позволить себе обходиться без них — постоянной защиты и напоминания о своей особой природе.

Квартира Феофана Евстигнеевича располагалась в скромном доме на одной из тихих улочек Васильевского острова. Три небольшие комнаты, меблированные лишь самым необходимым, более напоминали монастырскую келью, чем жилище столичного чиновника. Простая кровать, покрытая суконным одеялом, книжный шкаф с трудами по истории, теологии и житиями святых, письменный стол с чернильницей и стопкой бумаг, пара стульев и небольшой диван, на котором он почти никогда не принимал гостей. На жёстких подушках разве что сиживал дорогой гость Турчанинов, да бесцеремонный Волков. В углу гостиной висели две иконы — Спасителя и Божией Матери Владимирской, перед которыми теплилась неугасимая лампада.

Феофан растопил печь, вскипятил воду для чая и переоделся в домашний халат. Пока огонь разгорался в маленькой печи, наполняя комнату теплом и потрескиванием поленьев, он присел за стол и раскрыл папку с материалами по делу о пропавших девушках. Но мысли его против воли возвращались к прошлому, взбудораженные сегодняшним визитом к Турчанинову и рассказом о странной музыке, околдовавшей несчастных барышень.

Музыка Та самая ночь тоже была наполнена звуками — сначала тонкими, почти неуловимыми, а затем грохотом грома и шумом дождя. И Лизонька тогда сказала Феофан поднял глаза от бумаг и уставился в окно, где стекали по стеклу капли, собравшись от тумана и рисуя причудливые узоры, словно пытаясь что-то ему рассказать.

Он помотал головой, отгоняя непрошеные мысли, и попытался сосредоточиться на записях, но слова расплывались перед глазами. Изнурённый долгим днём и тяжёлыми раздумьями, Феофан решил, что сегодня уже не сумеет продвинуться в расследовании. Вместо этого он встал, подошёл к иконам и опустился на колени.

— Господи, дай мне силы, — прошептал он, осеняя себя крестным знамением. — Помоги мне найти этих девушек, уберечь их от зла, что затаилось в тумане.

Молитва лилась из его сердца привычно и легко — годы, проведённые в монастыре, оставили неизгладимый след в его душе. Каждый вечер, независимо от обстоятельств, он проводил не менее часа в молитвенном сосредоточении, следуя правилу, данному ему старцем Филаретом. Обычно это помогало успокоить разбушевавшиеся мысли, найти внутреннюю тишину. Но не сегодня.

Сегодня образы прошлого были слишком назойливы. Может быть, виной тому было сходство нынешнего дела с тем, давним, случившимся под Строгино двенадцать лет назад? Или, быть может, нынешняя погода так напоминала ту роковую ночь? Закончив молитву, Феофан прилёг на кровать, не раздеваясь, надеясь, что усталость возьмёт своё и подарит ему благословенное забвение сна.

Но сон не шёл. Лёжа с закрытыми глазами, он слышал, прямо всем своим существом чувствовал, как ворочается за стенами густой туман, словно какое-то мифическое чудовище. И с каждым мгновением он всё глубже погружался в воспоминания, которые старался похоронить все эти годы

Владимирская губерния, монастырь Святого Николая, 187* год

Гром грохотал над монастырскими стенами, заставляя вздрагивать оконные стёкла в братском корпусе. Юный послушник Феофан сидел в своей крохотной келье, прижавшись спиной к стене и закрыв уши ладонями. Его глаза были зажмурены, губы беззвучно шевелились в молитве, а из груди вырывалось тяжёлое, прерывистое дыхание.

— Господи, помилуй Господи, помилуй — шептал он, раскачиваясь взад-вперёд.

В такие ночи, когда небо раскалывалось от молний, а воздух звенел от напряжения, его особая природа пробуждалась с новой силой. Он чувствовал, как по рукам пробегают мелкие искры, как под кожей зарождается та странная, опасная сила, которая когда-то погубила Лизоньку. Только постоянная молитва и железная воля помогали ему сдерживать своё проклятие.

Ещё один раскат грома, особенно оглушительный, заставил его вскрикнуть. В этот момент дверь кельи отворилась, и на пороге появился высокий старец с длинной седой бородой, ниспадавшей до пояса, и глубокими, мудрыми глазами, которые, казалось, могли заглянуть в самую душу.

— Феофан, чадо, — тихо произнёс старец Филарет, закрывая за собой дверь. — Другие послушники слышали твой крик.

Юноша поднял на него глаза, полные страдания и страха:

— Отче простите я пытался, но эта гроза

Старец кивнул с пониманием и опустился рядом с ним на простой деревянный табурет:

— Знаю. Твоя природа отзывается на стихию. Это испытание послано тебе Господом, чтобы ты укрепился в вере.

— Я боюсь, отче, — признался Феофан, стыдливо опуская глаза. — Боюсь, что оно вырвется снова Что я снова причиню кому-то вред.

Филарет положил морщинистую руку на плечо юноши:

— Страх — не лучший советчик, чадо. Господь не посылает испытаний сверх наших сил. Он видит твоё сердце, твоё раскаяние. И если Он дал тебе этот крест, значит, дал и силы его нести.

Новая вспышка молнии осветила келью призрачным голубоватым светом. Феофан вздрогнул и инстинктивно сжал кулаки, борясь с нарастающим внутри напряжением.

— Но я недостоин, отче, — прошептал он. — После того, что сделал

— Никто из нас не достоин Божией милости, — ответил старец. — И всё же Он дарует её нам по Своей благости. — Он помолчал, вслушиваясь в шум дождя за окном. — Знаешь, Феофан, иногда мне кажется, что твой дар дан тебе не в наказание, а для особой цели.

— Какой цели, отче? — Феофан поднял на него недоумённый взгляд. — Разве может быть добро от силы, которая несёт лишь разрушение?

— Меч может убить — но может и защитить, — ответил старец. — Всё зависит от руки, которая им управляет, и сердца, которое направляет эту руку. — Он внимательно посмотрел на юношу. — Четвёртый год ты живёшь среди нас, ищешь покаяния и смирения. Но иногда я думаю: не ищешь ли ты лишь бегства от мира и от себя самого?

— Я хочу служить Богу, — твёрдо сказал Феофан. — Хочу искупить свой грех. Здесь, в стенах обители

— Бог везде, — мягко перебил его старец. — И служить Ему можно по-разному. Не всегда монастырские стены — единственный путь к спасению.

Феофан растерянно смотрел на старца:

— О чём вы говорите, отче?

Филарет вздохнул:

— К нам опять приезжал человек из Петербурга. Ты его помнишь — Сергей Александрович Турчанинов.

— Помню, — кивнул Феофан, и тень прошла по его лицу. — Тот следователь

— Он служит в особом ведомстве, — продолжал старец. — Они защищают людей от сил, подобных тем, что погубили твою девушку. И он считает, что ты мог бы помочь в этом деле.

— Я?! — воскликнул Феофан с испугом. — Но как? Я я не могу вернуться в мир, отче. Не после того, что случилось.

— Послушай меня, чадо, — голос старца стал серьёзнее. — Я много молился о тебе, искал воли Божией в твоём деле. И мне кажется, что Господь даровал тебе особый дар не для того, чтобы ты скрывал его за монастырскими стенами, а чтобы ты научился владеть им и использовать во благо.

Гром громыхнул над крышей, и Феофан снова вздрогнул, но уже не так сильно — присутствие старца действовало на него успокаивающе. Искры поутихли плясать на кончиках пальцев.

— Но вы только посмотрите, я не справляюсь, — сказал он с горечью. — Что, если я снова причиню кому-то вред?

— Для того и нужен наставник, — ответил Филарет. — Турчанинов — опытный человек, он знает о таких, как ты. Он поможет тебе понять твою природу, научит контролировать дар.

— Вы отсылаете меня? — в голосе Феофана прозвучала обида и страх.

— Нет, чадо, — старец положил руку ему на плечо. — Я предлагаю тебе иное послушание.

Феофан молчал, глядя в пол. Мысль о возвращении в мир, в обычную жизнь, пугала его до дрожи. Он привык к размеренному ритму монастырской жизни, к тишине и уединению, к молитвам и тяжёлому труду. Как он сможет жить среди людей, зная, какая опасность таится в нём?

— Подумай об этом, — мягко сказал старец, поднимаясь. — Не спеши с решением. Молись и проси у Господа наставления. Он укажет тебе путь.

Когда Филарет ушёл, Феофан остался сидеть в полумраке кельи, слушая, как постепенно затихает гроза. Мысли его были в смятении. С одной стороны, слова старца о служении в миру заронили в его сердце неожиданную надежду — может быть, его проклятие действительно могло стать даром? Может быть, он мог искупить свою вину не бегством от мира, а служением ему?

Но с другой образ Лизоньки, её безжизненного тела на мокрой траве, не отпускал его. Как он мог гарантировать, что подобное не повторится? Как мог доверять себе, если его собственная природа была ему враждебна?

Спустя несколько дней, когда грозы давно отгремели и установилась ясная погода, Феофан попросил у настоятеля разрешения выйти за пределы монастыря. Он направился к небольшой деревянной церкви, стоявшей на холме в версте от обители. Там, в одиночестве, он надеялся обрести ясность мысли.

Церковь была пуста в этот час. Феофан опустился на колени перед образом Спасителя и замер в молитве. Он молился долго, горячо, прося указать ему верный путь.