Егор Восточный – Пепел над заливом. Том 2 (страница 3)

Я сел в его «Волгу». Пахло кожей и бензином. Голованов завёл двигатель.

– Куда? – спросил он.

– В архив.

– Сначала домой.

– В архив.

Он покачал головой, но повёл.

Архив встретил меня запахом пыли. Я открыл дверь ключом, вошёл. В читальном зале было темно. Я включил свет. Жёлтая лампочка замигала, зажужжала.

– Глеб Сергеевич! – раздался голос из хранилища.

Зинаида Павловна вышла, всплеснула руками.

– Вы такой бледный! Вы бы дома полежали.

– Лежал три недели.

– Мало!

Она помогла мне дойти до стола. Я сел. Положил трость на пол.

– Кто-нибудь приходил? – спросил я.

– Приходили. Те, что в штатском. Два раза. Обыскивали. Искали ваши бумаги. Полки сдвинули, папки перерыли.

– Нашли?

– Нет. Я их спрятала.

Она открыла шкаф, достала папку. Мою папку – с копиями.

– Молодец, – сказал я.

– Я не дура. Я поняла, что это важно.

Я открыл папку. Бумаги были на месте. Накладные, протоколы, список кружка. Всё, кроме пуговицы. Пуговица была в кармане – я не выпускал её даже в больнице. Иногда сжимал ночью, чтобы не забыть, зачем я здесь.

– Спасибо, Зинаида Павловна.

– Не за что. Чай будете?

– Буду.

Она ушла на кухню. Я слышал, как зашумел чайник.

Я сидел, смотрел на папку. Три недели – большой срок. За это время могли исчезнуть свидетели, документы, улики. Я знал, что Миши нет. Знал, что картотеки нет. Но у меня были копии. И была память.

Зинаида Павловна принесла чай и квадратное печенье с повидлом. Поставила на стол.

– Ешьте, – сказала она. – Вы исхудали.

Я взял печенье, откусил. Оно было сухим, но сладким.

– Зинаида Павловна, – сказал я. – Вы знали первого секретаря горкома? Ильина?

Она помолчала.

– Знала. Он часто приходил в архив, смотрел старые дела. Говорил, что пишет книгу.

– Когда он умер?

– Год назад. Внезапно. Сказали – сердце. Но я не верю.

– Почему?

– Потому что он был здоровым. И потому что после его смерти сразу пришли люди и забрали его личный архив.

– Кто?

– Не знаю. Но они показали корочки КГБ.

Я сжал кружку.

– Спасибо.

– Не за что.

Я просидел в архиве до вечера. Перечитывал, перебирал. Искал зацепку.

И нашёл.

В одной из накладных, на полях, карандашом было написано: «Копия хранится у секретаря горкома. Личный архив. 1975».

Я перечитал ещё раз.

Секретарь горкома. Личный архив.

Значит, настоящая картотека была у него. Та, что Маргарита собирала. Та, что потом оказалась на дне.

Но если она была у секретаря, зачем её топили? Зачем убили Маргариту, Лёню, Мишу?

Ответ пришёл сам собой.

Секретарь горкома умер год назад. При странных обстоятельствах. И его архив исчез.

Кто-то забрал его. Или уничтожил.

Я закрыл папку. За окном темнело.

Дома я не спал. Сидел за столом, курил, смотрел на пуговицу. Вмятина от зубов Широкова была маленькой, но я чувствовал её пальцами. Рёбра ныли, голова гудела. Я выпил таблетку, закурил снова.

В кармане лежала справка из больницы. Я достал её, прочитал: «Ветров Глеб Сергеевич, диагноз – закрытая черепно-мозговая травма, перелом трёх рёбер, гематома затылочной области. Рекомендовано: покой, наблюдение невролога». Я усмехнулся. Какой покой? У меня нет времени на покой.

Я встал, подошёл к окну. За окном – темнота. Фонари не горели. Только где-то далеко светилось окно в соседнем доме. Я смотрел на него и думал о Мише. О том, как он улыбался в последний раз. О том, как он шептал: «Глеб Сергеевич, мы выберемся».

Не выбрались.

Я отошёл от окна, сел на койку. Пуговица лежала на столе. Я взял её, сжал.

Завтра нужно идти в горком.

Утром я встал рано. Голова болела, но я выпил таблетку, заварил кофе. Жёлудевый, горький, как вся моя жизнь. Выпил две кружки. Закурил.

Трость стояла у двери. Я взял её, опёрся. Выходить не хотелось, но нужно.

Я вышел на улицу. Дождь моросил. Я поднял воротник, пошёл.

Горком стоял на площади Свободы. Серое здание с колоннами, с красным флагом. Я подошёл к проходной. Охранник – молодой, с пистолетом – посмотрел на меня.

– Вы к кому?

– К архиву горкома.

– По какому вопросу?