Егор Восточный – Пепел над заливом. Том 2 (страница 5)

В Ленинграде было холодно. Я приехал утром, поехал на кладбище.

Надежда Петровна стояла у могилы, в чёрном платке. Рядом – гроб. Закрытый.

– Его нельзя открывать, – сказала она. – Сказали, что лицо… нехорошее.

– Я знаю.

Я постоял. Положил цветы – гвоздики, красные, как кровь.

– Кто это сделал? – спросила она.

– Те, кто убил его мать.

– Вы их найдёте?

– Найду.

Она перекрестилась.

Я уехал в тот же день.

В поезде я сидел у окна и сжимал пуговицу. Теперь у меня не было ничего, кроме неё. И памяти.

В городе N меня встретил Голованов. Он ждал на вокзале, курил.

– Ветров, – сказал он. – Ты знаешь, что твоя папка – копии – тоже могла бы исчезнуть?

– Знаю.

– Но Зинаида Павловна спрятала.

– Я в курсе.

– Она смелая женщина.

– Умная.

Мы поехали в архив. Зинаида Павловна сидела за столом, перебирала карточки.

– Глеб Сергеевич, – сказала она. – К вам опять приходили. Те, в штатском. Спрашивали, где вы.

– Что вы сказали?

– Что не знаю.

– Спасибо.

Я сел, открыл папку.

– Голованов, – сказал я. – Кто сейчас начальник УВД?

– Новый. Полковник Сомов. Он из области.

– Ему можно верить?

– Не знаю. Он не наш.

Я встал.

– Пойдём.

Мы пошли в УВД.

Сомов сидел в кабинете Кравченко – всё тот же дубовый стол, портрет Брежнева. Он был молод – лет сорок, с аккуратной бородкой, в очках.

– Ветров? – спросил он, увидев меня. – Слышал о вас.

– И я о вас.

– Садитесь.

Я сел. Голованов остался у двери.

– Я по делу Миши, – сказал я. – Парня, который повесился в СИЗО.

– Это несчастный случай.

– Это убийство.

– Доказательства?

– Есть.

Я положил на стол пуговицу.

– Это пуговица от шинели Широкова. На ней следы зубов.

– Это не доказательство.

– А вот это? – я положил копии накладных.

Сомов полистал.

– Это серьёзно. Но нужны оригиналы.

– Оригиналы у тех, кто их украл.

– Вы кого-то подозреваете?

– Генерала КГБ.

Сомов помолчал.

– Ветров, вы не в своём уме.

– Может быть.

Он встал.

– Я не могу вам помочь.

– Я и не прошу.

Я взял пуговицу, встал. Вышел.

Ночью я не спал. Сидел в архиве, курил, смотрел на пуговицу. В голове крутилось: картотека у секретаря, секретарь мёртв, архив изъят, Миша мёртв.

Кто следующий? Я?

Я открыл папку. Перечитал показания свидетелей – тех, кто остался. Дядя Коля – жив. Алексей – жив. Голованов – жив. Зинаида Павловна – жива.

Но они боятся. Все боятся.

Кроме меня. Мне бояться нечего. У меня нет ни семьи, ни дома, ни будущего.

Есть только пуговица.

Я сжал её.