Егор Восточный – Пепел над заливом. Том 2 (страница 1)

Егор Восточный

Пепел над заливом. Том 2

Глава 16. Белые стены

Палата была маленькой, на две койки, но вторую так никто и не занял. Я лежал у окна. За окном – стена соседнего корпуса, серая, с облупившейся краской. Если повернуть голову вправо, виден кусок неба – серого, низкого, такого же, как в городе N. Но чаще я смотрел в потолок. Там трещина ползла от лампы к углу, как карта неизвестной реки.

Пахло хлоркой, лекарствами и чем-то ещё – тем сладковатым запахом, который я знал по моргам. Здесь он был слабее, но я его чувствовал. Может, от соседней палаты, где старуха умирала третий день. А может, от меня самого.

В больнице я провёл три недели. Сначала – реанимация, потом обычная палата. Сотрясение, три сломанных ребра, гематома на затылке. Меня зашивали, кололи, поили таблетками. Я не сопротивлялся. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за стеной старуха кашляет.

Кашель был сухой, надсадный – как у человека, который уже не надеется выздороветь. Она кашляла и кашляла, и медсестры входили к ней с уколами. Потом кашель стихал, и наступала тишина. Такая же, как в подвале, где мы сидели с Мишей.

Миша.

Я закрывал глаза, и передо мной вставало его лицо. Бледное, с разбитой губой, с синяком под глазом. Он смотрел на меня и улыбался – криво, но искренне. «Глеб Сергеевич, – говорил он. – Мы выберемся». Мы не выбрались.

Я открывал глаза. Потолок. Трещина. Серая стена за окном.

Приходила медсестра – молодая, с веснушками. Проверяла давление, ставила градусник. Руки у неё были холодные, пальцы длинные. Она вводила уколы быстро, профессионально, и я почти не чувствовал боли.

– Вы бы поспали, – говорила она. – У вас глаза как у покойника.

– Хорошие покойники? – спрашивал я.

– Нехорошие.

Она уходила. Я смотрел в потолок.

На третий день она принесла завтрак – кашу-размазню, чай, сухарь. Я не ел. Она покачала головой.

– Если не будете есть, не поправитесь.

– А мне некуда спешить.

– Спешить есть куда всегда.

Она поставила тарелку на тумбочку и ушла.

Через час я съел всё. Потому что она была права.

На пятый день я попросил принести мои вещи. Она принесла пакет. Внутри – портфель с документами, пуговица, пачка сигарет. Сигареты были мокрыми – их намочили в подвале, когда меня били. Я всё равно закурил, открыв форточку. Медсестра зашла, замахала руками.

– Вы с ума сошли! У вас сломаны рёбра!

– А лёгкие целы.

Она выхватила папиросу, затушила о подоконник.

– Ещё раз – вызову врача.

– Не вызывайте.

Она ушла. Я лежал, смотрел на потолок.

На восьмой день пришёл Голованов. Он был в штатском, без формы. Встал у двери, переминался с ноги на ногу. Перстни на его пальцах блестели в свете лампы.

– Ветров, – сказал он. – Ты как?

– Жив.

– Я принёс твои вещи. Тут ещё…

Он положил на тумбочку пакет. Я не стал смотреть.

– Что с Мишей? – спросил я, глядя в потолок.

Голованов отвернулся. Я видел, как напряглись его плечи.

– Он… погиб.

Я замер. Потолок перестал существовать.

– Как?

– В СИЗО. Сказали – самоубийство.

– Самоубийство?

– Повесился на простыне. Ночью. Соседи по камере ничего не слышали.

Я сел. Рёбра заныли. Голованов шагнул ко мне, но я поднял руку – не надо.

– Он не вешался, – сказал я.

– Ветров…

– Он не вешался, – повторил я. – Его убили.

Голованов молчал. Потом выдохнул и сел на стул у двери.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Но доказательств нет. Дело закрыто.

– Кто подписал?

– Начальник СИЗО. Полковник Морозов. Не тот, что был, а новый.

– Морозов? – я вспомнил фамилию. – Тот, что из Москвы?

– Нет. Другой. Местный.

– Он на Широкова работал?

– Скорее всего.

Голованов достал пачку «Казбека», хотел закурить, но посмотрел на меня и убрал.

– Картотеки на дне нет, – сказал он. – Водолазы МВД работали раньше тебя. В ту же ночь, когда тебя избили. Всё забрали.

– Кто?

– Не знаю. Но это уровень выше Широкова. Выше обкома.

– КГБ?

– Может быть.

Он встал.

– Поправляйся.

– Спасибо, что пришёл.

Он кивнул и вышел.

Я смотрел на дверь.

Вот так. Миши нет. Картотеки нет. Свидетеля нет. Улики уплыли.

Осталась пуговица. И я.