Егор Восточный – Пепел над заливом. Том 1 (страница 4)

Я вышел на лестничную клетку. Никого. Только запах – дешёвый одеколон «Шипр», табак «Прима» и что-то ещё, металлическое, как кровь из носа, когда глотаешь её. Кто-то стоял здесь совсем недавно. Может быть, тот, кто сунул записку.

Я спустился во двор, прошёл через арку на набережную. Туман рассеялся, но луна ещё не взошла. Было темно, только окна в соседних домах горели редкими квадратами – жёлтыми, мутными, как больные глаза. В одном из окон, на третьем этаже, кто-то стоял и смотрел вниз. Я не разглядел лица – только силуэт. Но мне показалось, что силуэт этот знаком.

Я свернул в переулок, потом на Ленина, потом к себе, петляя, проверяя, нет ли хвоста. Прошёл через сквер, мимо доски почёта, где висели портреты передовиков производства, мимо пивного ларька, где ещё торчали двое мужиков с мутными глазами, мимо закрытого универмага, в витрине которого стояли манекены в осенних пальто. Никто не шёл за мной. Но чувство – холодок между лопаток – не проходило.

Моё жильё было в старом флигеле за универмагом. Комната восемь метров, кухня на две семьи, туалет во дворе. Я открыл дверь, не зажигая света, сел на койку. Папка лежала на коленях, тяжёлая, горячая, будто в ней тлели угли. Я сидел так минут пять, может, десять, глядя в темноту, слушая, как за стеной соседка переставляет посуду, как где-то капает вода из крана, как на чердаке скребутся крысы. Потом всё-таки встал, зажёг настольную лампу. Стекло на ней было треснутое, и свет ложился полосой, рассекая комнату на две половины – светлую и тёмную.

Папка. Я развязал тесёмки, вытащил бумаги. Список. Имена, фамилии, даты. Номера машин. Кодовые названия, которые я не понимал – «Гавань», «Причал», «Маяк». Но одно имя я узнал сразу. Оно было написано от руки на полях, карандашом, тем же почерком, что и на библиотечной карточке, которую передал Миша.

Широков.

Я перевернул лист. Дальше шли протоколы допросов, но без шапок, без подписей, без печатей. Только текст на машинке, перепечатанный, видимо, с оригинала. Я читал, и в голове начинало шуметь, как в пустой раковине, когда прикладываешь её к уху. Это было дело. То самое дело, которое я вёл десять лет назад. Дело, в котором погиб мой напарник, Володя Ковалёв. Дело о хищениях в порту, которое закрыли через три дня после его смерти, а меня попросили «перейти на другую работу».

Я закрыл папку. Во рту появился привкус меди, горький, тягучий, как от старых монет, которые сосёшь во рту, чтобы проверить, не фальшивые ли. Я сглотнул, встал, налил воды из графина. Она пахла ржавчиной и хлоркой, но я выпил до дна, не отрываясь, и только тогда заметил, что руки дрожат – мелко, противно, как у запойного после третьей сутки.

– Не лезь, – сказал я вслух. Голос был чужой, хриплый. – Широков сказал: не лезь.

Я убрал папку под матрас. Лёг, не раздеваясь, в ботинках. Свет не гасил. Смотрел в потолок, где трещина ползла от лампы к углу, как карта неизвестной реки, и пытался не думать о том, что я только что прочитал. Не получалось.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво – три удара, пауза, ещё три. Я не шевельнулся. Стук повторился. Потом голос, молодой, надорванный:

– Глеб Сергеевич, вы здесь?

Миша. Я узнал по интонации – той же, что на буксире, когда он звал меня не подходить. Только теперь в голосе было не предупреждение, а отчаяние.

Я встал, подошёл к двери, открыл. Он стоял на пороге, мокрый, в той же куртке, что и в прошлый раз, но теперь куртка была порвана на рукаве, и из дыры торчал синтепон. Кепку держал в руке, пальцы белые, сведённые. За его спиной, в коридоре, горела тусклая лампочка, и тени прыгали по стенам, как живые.

– Заходи, – сказал я.

Он вошёл, огляделся. Комната, видимо, произвела на него впечатление – не в лучшую сторону. Но он ничего не сказал, только сел на табурет, положил кепку на колени, сжал её так, что она смялась.

– Вы были у неё, – сказал он. Не вопрос.

– Был.

– Нашли?

Я кивнул. Достал папку из-под матраса, положил на стол. Миша посмотрел на неё, и я увидел, как дёрнулась щека – нервный тик, которого не было раньше.

– Это то, что она прятала?

– Да.

Он протянул руку, но я убрал папку.

– Не сейчас. Сначала скажи: что ты знаешь? Всё, от начала до конца.

Он сжал кепку так, что побелели костяшки.

– Я ничего не знаю. Она не говорила. Только сказала: если что – найти вас. И передать ключ. Я даже не знал, от чего ключ. Думал, от квартиры. А он оказался от подъезда.

– Почему я? Зачем я ей понадобился?

– Не знаю. Может, потому что вы бывший следователь. Или потому, что вы… – он запнулся, посмотрел в сторону, на треснутую лампу. – Она говорила, вы единственный, кто не побоится. И единственный, кому она могла доверять. Она сказала: «Глеб Сергеевич – человек с совестью. Таких мало».

Я усмехнулся. Горько, наверное, потому что он дёрнулся.

– Я сторож, Миша. Я всего боюсь.

– Не похоже.

– Похоже. Просто я уже стар, чтобы бегать. И устал, чтобы врать.

Мы помолчали. За стеной соседка включила радио, и голос Левитана пробивался сквозь штукатурку: «…выполнение пятилетки – дело чести каждого советского человека…»

– Я не могу вам помочь, – сказал я. – Я не следователь. Меня вышвырнули пять лет назад. У меня нет ни звания, ни полномочий, ни даже папирос, чтобы купить себе спокойствие. Твою мать убили. Мне жаль. Но я не герой.

Он поднял голову. Глаза красные, воспалённые, но взгляд твёрдый, почти злой.

– Я не прошу быть героем. Я прошу помочь разобраться. Вы знаете этих людей. Вы знаете, как это работает. Вы знаете, кто такой Широков.

– Знаю. Поэтому и не полезу.

Он встал. Табурет качнулся, едва не упал.

– Хорошо, – сказал он. – Я понял.

Он пошёл к двери, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, бросил:

– А пуговица, – сказал он. – Та, что она зажала в кулаке. Вы её узнали?

Я замер.

– Что?

– Я видел в протоколе. Капитан Широков показал мне фотографию. Пуговица от милицейской шинели. С царапиной на обратной стороне. Он сказал, что такие шинели выдавали лет десять-двенадцать назад. И что вы носили такую.

По спине пробежал холод – от копчика до затылка.

– Он вам показал?

– Да. Сказал, что это может быть важной уликой. И спросил, не знаю ли я, у кого могла быть такая шинель. Я сказал, что не знаю. Но потом вспомнил, что мать говорила о вас. Что вы раньше служили. И что у вас была старая шинель, которую вы продали.

– И что ты ему ответил?

– Ничего. Я сказал, что не знаю.

Он вышел. Дверь закрылась, но я слышал его шаги в коридоре – медленные, тяжёлые, будто он нёс на плечах весь этот дом, весь этот город, всю свою боль. Потом хлопнула входная дверь, и стало тихо.

Я остался один. Достал пуговицу из кармана, поднёс к лампе. Царапина от зажигалки была на месте – я оставил её в шестьдесят седьмом, когда курил в казарме, прячась от старшины. Шинель, на которой была эта пуговица, я продал два года назад комиссионщику на Центральном рынке. Старый еврей с больными ногами, который брал всё, что пахнет нафталином. Я взял за неё пятнадцать рублей и купил две пачки «Космоса» и кофе в зёрнах. Кофе оказался жёлудевым, но я пил его три месяца, потому что выкинуть жалко.

Теперь эта пуговица была в кулаке мёртвой женщины. И Широков знал, чья она. Знал и показал Мише. Зачем? Чтобы напугать? Чтобы Миша передал мне? Или чтобы я знал: они следят, они знают, они ждут?

Я сунул пуговицу обратно в карман. Взял папку, перелистал ещё раз. На одном из листов, на полях, тем же карандашом было написано: «Шинель Ветрова. У него купили. Спросить у Бориса Ильича».

Она знала. Маргарита Николаевна знала про шинель. И она записала это в своих бумагах. Значит, она искала того, кто её купил. Или того, кто в ней ходил. Или того, кто убил Володю десять лет назад.

Я закрыл папку, положил под матрас. Лёг, глядя в потолок. Свет не гасил – боялся темноты. Не потому, что темнота страшна, а потому, что в темноте начинают говорить голоса. Голос Володи, который шепчет: «Глеб, тут такое… я потом». Голос Маргариты Николаевны, которая говорит: «Глеб Сергеевич, вы совсем себя не бережёте». Голос Широкова, который говорит: «Не лезь».

Я закрыл глаза. Перед ними встала пуговица – тёмная, рифлёная, с царапиной от зажигалки. И вмятина от зубов, которую я заметил только сейчас, когда рассматривал её при свете лампы. Кто-то сжимал её зубами. Кто-то, кто вытаскивал её из кулака Маргариты Николаевны.

Я заснул под утро, когда за окном начало светлеть. Спал тревожно, с кошмарами – снился залив, чёрная вода, и в воде что-то белое, как простыня. Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.

– Глеб Сергеевич! Глеб Сергеевич, вставайте!

Миша. Опять. Я сел. Солнце уже было высоко – часов десять, не меньше. Миша стоял надо мной, бледный, с красными глазами, в той же рваной куртке.

– Что случилось? – спросил я. Голос сел, в горле саднило.

– Я нашёл, – сказал он. – Я вспомнил. Машина. Серая «Волга». Я вспомнил номер.

Я встал, налил воды из графина, выпил.

– Какой номер?

– Я не уверен, но… три цифры: 4, 7 и 2. И буквы. Первая – М, кажется. Или Н. Я видел её в зеркало заднего вида, когда таксист разворачивался.

Я сел обратно на койку. Номер – это уже что-то. Не полное, но можно проверить.