Егор Восточный – Пепел над заливом. Том 1 (страница 6)

На набережной было пусто. Только старуха кормила голубей, бросая крошки с лавочки. Голуби слетались, хлопая крыльями, и старуха что-то говорила им – не то ругалась, не то молилась, но ветер уносил слова. Я сел на бетонный парапет, достал папиросу. Рука дрожала, когда я чиркал спичкой. Спичка сломалась – головка отлетела, и я выбросил её в воду. Вторая тоже сломалась. Третья загорелась, обожгла палец, я чертыхнулся, прикурил, затянулся глубоко, до кашля, до того, что в груди защипало, а в глазах потемнело.

Вспоминай, сказала записка. Я вспоминал.

Десять лет назад. Напарник Володя Ковалёв. Молодой, весёлый, с вечной улыбкой и ямочкой на подбородке. Любил джаз – ходил на пластинки к знакомому радисту, который работал на портовой радиостанции, записывал на бобины что-то иностранное, нелегальное. Мы вместе вели дело о хищениях в порту – пропадали тонны рыбы, консервы, даже топливо. Дело тянули, потому что подозреваемые были не простые грузчики, а люди с партбилетами. Потом появились новые обстоятельства – Володя нашёл что-то. Не сказал мне, только шепнул: «Глеб, тут такое… я потом». А через два дня его нашли в подвале недостроя на Набережной, с пробитой головой. Молоток валялся рядом – наш, следовательский, из кабинета. Мой молоток.

Дело закрыли через три дня. Меня вызвал Широков, тогда ещё подполковник, и сказал: «Ты хороший следователь, Ветров, но дело закрыто. Не надо искать то, чего нет». Я спросил: «А что есть?» Он не ответил. Я спросил: «А Володя?» Он сказал: «Похорони и живи дальше». Через месяц меня попросили «перейти на другую работу». Я не спорил. У меня не было сил спорить. Была только пустота внутри, которую я заливал кофе и папиросами.

Я затушил папиросу о парапет, бросил окурок в воду. Он поплыл, покачиваясь, и я смотрел, как его уносит течением к буксиру. И тут увидел, что на другом конце набережной, у спуска к воде, стоит «Волга». Серая. С тонированными стёклами, сквозь которые ничего не видно. Двигатель не работал, но в машине кто-то сидел – я видел слабый огонёк папиросы в салоне, который загорался и гас, загорался и гас. Кто-то курил, наблюдая.

Я встал. Пошёл не к ней, а в противоположную сторону, к улице Ленина. Не оглядывался. Но спиной чувствовал, что смотрят. Шея заледенела, и я знал: если сейчас обернусь, увижу, как машина медленно трогается с места. Не обернулся.

Я свернул в переулок, потом в арку, потом во дворы. Шёл быстро, но не бежал. Бег привлекает внимание, а мне нужно было его избежать. Прошёл через сквер, мимо детской площадки, где карусель скрипела на ветру, мимо пустой песочницы, в которой налипла вода. На скамейке сидел мужчина с газетой – я прошёл мимо, не глядя, но краем глаза заметил, что газета была закрыта, а мужчина смотрел не в неё, а на меня. Потом ещё один двор, ещё арка, и наконец – моя улица.

Дома я запер дверь на все задвижки. Вытащил папку из-под матраса, сел читать. Теперь я не откладывал. Я читал, пока не начало темнеть, пока пальцы не онемели от холода, а в комнате не стало совсем темно, только лампа горела, отбрасывая жёлтый круг на стол. Читал, перечитывал, водил пальцем по строчкам, как Борис Ильич водил по газете.

В документах были имена людей, которых я знал. Начальник порта, директор рыбозавода, несколько фамилий из обкома. И среди них – подполковник Широков. Связи. Схемы. Цифры, которые много значили – тонны рыбы, которые уходили не на те причалы, валютные операции, фиктивные накладные. Всё это было переплетено в один клубок, и в центре клубка сидела фамилия, которую я знал слишком хорошо. Широков. Не инициалы – полное имя.

Маргарита Николаевна собирала это годами. Она работала в библиотеке, но имела доступ к чему-то ещё. Или кто-то давал ей эти бумаги. Кто-то, кто хотел, чтобы правда вышла наружу. Может быть, тот же человек, который десять лет назад пытался открыть дело вместе со мной. Тот же, кто потом умер.

Я дошёл до последнего листа. Там было приписано от руки, тем же карандашом, которым были сделаны пометки на полях: «Если меня не станет, отдай Ветрову. Он знает, что делать».

Я закрыл папку. Положил на стол. Сидел, глядя на неё, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, как прилив, который заливает лёгкие и не даёт дышать. В горле пересохло, я хотел встать, налить воды, но не мог пошевелиться. Сидел, как приклеенный.

В дверь постучали. Три раза, коротко.

Я не шевельнулся.

Стук повторился. Потом голос – низкий, спокойный, с той интонацией, которую не спутаешь ни с какой другой. Голос, который я слышал десять лет назад, когда он говорил: «Не надо искать то, чего нет».

– Ветров, открывай.

Широков.

Я встал, подошёл к двери, не открывая.

– Чего надо?

– Поговорить. Открывай, не глупи.

Я отодвинул задвижку. Широков вошёл, оглядел комнату. Увидел папку на столе, но сделал вид, что не заметил. На нём был тот же плащ, что и вчера, только теперь без портфеля. Ботинки начищены до зеркального блеска – в них можно было смотреться, как в зеркало. От него пахло дорогим одеколоном и сигаретами – длинными, тонкими, не нашими.

– Садись, – сказал я.

Он сел на табурет. Я остался стоять у двери, сложив руки на груди. Спиной чувствовал холод притолоки.

– Я знаю, что ты ходил на Советскую, – сказал он. – Знаю, что ты нашёл что-то. Отдай.

– Что отдать?

– Не играй, Ветров. Это не твоё дело. Отдай, и я забуду, что ты туда лазил.

Я посмотрел на него. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на меня спокойно, как смотрел всегда – как на человека, который не представляет опасности. Как на таракана, которого можно раздавить, но лень нагибаться.

– Ты её убил? – спросил я.

Он не изменился в лице. Только на секунду замер – едва заметно, как если бы я моргнул. А потом медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Но я знаю, кто убил. И если ты не отдашь мне эти бумаги, следующий труп будет твой.

– Ты угрожаешь?

– Предупреждаю. Разницу чувствуешь?

Я подошёл к столу, взял папку. Широков следил за моими руками, как кот за мышью. Я открыл папку, вытащил один лист – тот, где было имя Широкова, написанное карандашом на полях. Положил лист на стол, повернул к нему.

– Это ты? – спросил я.

Он прочитал. Лицо его не дрогнуло, но я заметил, как побелели костяшки пальцев, сжавших колени. И как дёрнулся кадык, когда он сглотнул.

– Это не моё имя, – сказал он. – Я не Ш. Я Широков. Здесь написано Ш. Это другой человек.

– Кто?

– Не твоё дело.

Он встал, протянул руку к папке. Я отступил на шаг, прижал папку к груди.

– Не отдам, – сказал я.

– Ветров…

– Не отдам, пока не узнаю, кто её убил.

Мы стояли друг напротив друга. В комнате было тихо, только слышно было, как за стеной соседка включила радио, и голос Левитана говорил о событиях в Афганистане – какие-то общие фразы, ни о чём. И как капает вода из крана на кухне – кап, кап, кап, как метроном.

– Ты совершаешь ошибку, – сказал Широков.

– Я уже совершил её десять лет назад, когда поверил тебе. Второй раз не будет.

Он молчал. Потом кивнул, развернулся и вышел. Дверь не закрыл – хлопнула от сквозняка сама.

Я закрыл её, запер на задвижку. Вернулся к столу, взял папку, сунул под матрас. Сел на койку. Руки дрожали – не от страха, от злости. Вспоминай, сказала записка. Я вспоминал. И теперь я знал, что отступать некуда.

Я встал, подошёл к окну. На улице уже стемнело. Фонари горели через один – экономия. Внизу, у подъезда, стояла серая «Волга». Та самая. Из выхлопной трубы шёл пар – двигатель работал. Кто-то сидел внутри и ждал.

Я отошёл от окна, выключил лампу. В темноте достал пуговицу из кармана, сжал в кулаке. Рифлёный край впился в ладонь. Я сидел так, слушая, как стучит сердце, и думал о том, что будет завтра.

Глава 4. Архивная пыль

Утром я пошёл в архив. Не как сторож – я взял отгул, сославшись на плохое самочувствие. Директор, пожилая женщина с вечной одышкой, по имени Зинаида Павловна, посмотрела на меня с подозрением, но отгул дала, только пробурчала: «Смотрите, Глеб Сергеевич, у нас проверка из горкома на следующей неделе, все дела должны быть на месте». Я кивнул и вышел, не дослушав.

Мне нужно было найти документы, которые могли бы пролить свет на то, что собирала Маргарита Николаевна. И я знал, где их искать.

Архив стоял на окраине, в старом купеческом особняке, который приспособили под хранилище ещё в пятидесятых. Дом был из красного кирпича, с колоннами и лепниной, которая потихоньку осыпалась. На фронтоне – облупившийся герб, которого я так и не разобрал. Я знал здесь каждую комнату, каждый стеллаж, каждый скрип половиц. Работал тут третий год и за это время изучил фонды лучше любого штатного сотрудника. Это было моё наказание и моё убежище.

Утренний воздух в архиве пах пылью, сухим клеем, старыми газетами и чем-то ещё – может быть, временем. Или смертью. В читальном зале было темно, только узкая полоса света пробивалась сквозь щель в шторах. Я прошёл в хранилище, включил лампу под потолком – она замигала, зажужжала и загорелась ровным жёлтым светом.

Мне нужны были формуляры библиотеки на Строительной за последние полгода. Они хранились в отделе «Учреждения культуры», в двадцатой папке, на третьей полке, в картонной коробке с надписью «Библиотеки города N. 1979». Я нашёл её быстро, снял с полки, сел прямо на пол, раскрыл. Пыль поднялась столбом, и я чихнул три раза подряд – громко, с присвистом.