Егор Восточный – Пепел над заливом. Том 1 (страница 2)

– Что? – переспросил я.

– Широков, – повторил Сазонов. – Вы его знаете?

Я не ответил. Смотрел на фигуру под фонарём. Капитан убрал блокнот во внутренний карман пиджака, поправил воротник. Теперь, когда я знал имя, я видел его по-другому. Широков был подполковником, когда я работал. Он был моим начальником. Он закрыл дело моего напарника, когда я пытался его открыть. Он сказал: «Ветров, успокойся. Твой друг погиб в драке с уголовниками. Не надо искать то, чего нет».

Теперь он был капитаном. Понижение? Или прикрытие? Я не знал. Я знал только, что он стоит под фонарём, в двадцати метрах от тела женщины, которая зажала в кулаке мою пуговицу.

Я встал. Сазонов дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но я уже шёл к Широкову.

– Подполковник, – сказал я, подходя.

Он обернулся. Вблизи я увидел, что он изменился: лицо осунулось, под глазами мешки, в которых можно было утопиться, но взгляд остался тот же – спокойный, уверенный, как у человека, который знает, что земля под ним не провалится.

– Ветров, – сказал он. – Я уже не подполковник. Капитан.

– Я слышал.

– Тогда не называй меня тем, кем я не являюсь.

Мы стояли друг напротив друга. Санитары унесли носилки, хлопнула дверца машины. Двигатель чихнул, завёлся, и через минуту двор опустел. Остались только мы, фонарь и пустырь с мокрой землёй.

– Зачем ты меня позвал? – спросил я.

– Опознание.

– Ты знал, что это Маргарита Николаевна. Ты знал, что я её знаю.

– Знал.

– Тогда зачем?

Широков молчал. Достал пачку «Казбека», закурил. Дым был густой, сладковатый, он смешивался с туманом, который тянулся от залива, и становилось трудно дышать.

– Пуговица, – сказал Широков. – Твоя.

Я не спросил, откуда он знает. Он знал всё. Он всегда знал.

– Я продал шинель два года назад.

– Знаю.

– Тогда что?

Он посмотрел на меня. В свете фонаря его лицо казалось восковым, старым, хотя ему было всего пятьдесят.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил он.

– О чём?

– О ней. О пуговице. О том, почему она зажала её в кулаке, когда ей пробивали затылок.

Я почувствовал, как желваки заходили ходуном. Сцепил зубы, чтобы не сказать что-то, что потом придётся объяснять.

– Ты думаешь, я её убил?

Широков не ответил. Он смотрел на меня спокойно, и в этом спокойствии было что-то, от чего я захотел разбить ему лицо.

– Я не убивал, – сказал я.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда иди домой. И не лезь.

– В чём не лезть?

– В расследование. Оно не твоё.

Он бросил окурок на землю, раздавил его носком ботинка. Ботинки у него были новые, с начищенными носами, и я подумал: как он умудряется ходить по этой грязи и оставаться чистым?

– Ты не мой начальник, – сказал я.

– Я вообще никто, – ответил он. – Как и ты. Поэтому не лезь.

Он развернулся и пошёл к машине. «Волга» стояла за углом, я её не видел, но услышал, как хлопнула дверца, завёлся двигатель. Фары выхватили кусты акации, потом стену кинотеатра, и я увидел на ней мелом написанное: «Завтра – „Белое солнце пустыни“. Начало в 19:30».

Я остался один. Фонарь снова начал мигать, и в этом мигании мне почудилось что-то насмешливое. Я постоял, глядя на то место, где лежало тело, потом наступил на окурок Широкова, вдавил его в грязь.

Домой я не пошёл. Пошёл к заливу. Потому что мне нужно было думать, а думать я мог только там, где вода лижет сваи и слышно, как скрипят старые причалы.

Я шёл по набережной, слушая, как галька хрустит под ногами. Туман сгустился, и фонарей почти не было – только редкие лампочки на столбах, которые горели через одну. Вода пахла водорослями и чем-то ещё – мазутом, старыми сетями, рыбой, которую никто не выловил. Я сел на бетонный парапет, достал пустую пачку из-под «Беломора» и только тогда вспомнил, что папирос нет. Выбросил пачку в воду. Она не утонула, закачалась на волнах, и я смотрел, как её уносит к буксиру, который стоял на рейде брошенный уже три года.

Пуговица. Маргарита Николаевна. Широков.

Я пытался связать эти три слова в одну линию, но они рассыпались, как галька под ногами. Я знал одно: она не просто держала эту пуговицу. Она вцепилась в неё так, что пробила кожу. Это было не случайно. Это было послание. Но кому? Мне? Или тому, кто её убил?

Я закрыл глаза. Передо мной стояло её лицо, сломанный ноготь, приоткрытый рот. И в ушах зазвучал её голос, каким она сказала в прошлую среду: «Глеб Сергеевич, если со мной что-то случится, вы будете знать, куда идти».

Я тогда не придал значения. Подумал – шутит. Она любила шутить мрачно, как все библиотекари, которые перечитали слишком много детективов.

Теперь я знал, что она не шутила.

Я открыл глаза. Буксир качался на волнах, и мне показалось, что на его палубе кто-то стоит. Я всмотрелся – никого. Только тень от мачты, которая двигалась вместе с корпусом.

Я встал. Ноги затекли, в спине хрустнуло. Надо было идти. Не домой. В архив. Потому что там, в картотеке, лежали читательские формуляры. И если кто-то брал у неё книги в последнее время, это мог быть ключ.

Я сделал два шага по набережной и услышал за спиной:

– Глеб Сергеевич.

Голос был молодой, но надорванный, будто человек долго плакал или не спал несколько ночей. Я обернулся.

На парапете, там, где я только что сидел, стоял парень. Лет двадцати, в куртке нараспашку, лицо бледное, глаза красные. В руках он держал что-то, что я не сразу разглядел – маленький свёрток, перевязанный бечёвкой.

– Кто ты? – спросил я.

– Я сын Маргариты Николаевны, – сказал он. – Вы меня не знаете, я из Ленинграда приехал. Она… она просила передать вам это, если что-то случится.

Он протянул свёрток. Я взял. Бечёвка была мокрая, узел затянут туго, пальцы не слушались.

– Она сказала, вы поймёте, – добавил парень. – И сказала, чтобы вы никому не верили. Даже тем, кто скажет, что помогает.

– Кому не верить?

Он посмотрел на меня. В глазах его было что-то от загнанного зверя – страх, смешанный с надеждой.

– Всем, – сказал он. – Особенно тем, кто носит форму.

Он развернулся и пошёл вдоль набережной, быстро, почти бегом, и через минуту скрылся в тумане.

Я остался на пустынном берегу со свёртком в руках. Бечёвка не поддавалась. Я вытащил перочинный нож, разрезал. Внутри оказалась старая библиотечная карточка, сложенная вчетверо. На ней стоял штамп библиотеки на Строительной и дата – 12 октября 1979 года, три недели назад. И фамилия читателя, написанная карандашом, размашисто, торопливо.

Я развернул карточку. Фамилия была знакома. Слишком знакома.

Стоя в тумане, я смотрел на неё и чувствовал, как холод снова поднимается по позвоночнику, останавливаясь в затылке.

– Чёрт, – сказал я вслух. – Чёрт.

Я сунул карточку во внутренний карман пиджака, застегнул пуговицу. Потом посмотрел на буксир, на воду, на пустынную набережную. Нужно было идти. Но не в архив. Теперь я знал, куда идти.

Я пошёл на Советскую, 17. К её квартире. Потому что если она оставила мне карточку с этой фамилией, значит, там, в полу под линолеумом, лежало что-то ещё.