Егор Восточный – Пепел над заливом. Том 1 (страница 1)
Егор Восточный
Пепел над заливом. Том 1
Глава первая. Та, что стучала.
Я вышел из архива в четверть одиннадцатого. Не потому, что так было нужно, а потому, что кончился кофе. Кружка стояла на столе, донышко затянулось бурым налётом – я смотрел на него пять минут, пока не понял, что смотрю. Когда перестаёшь замечать разницу между пустой кружкой и полной, пора двигаться.
Кинотеатр «Октябрь» был по дороге. Я знал все вывески на этой улице, знал, где кафельная плитка отвалилась от стены, а где асфальт вздулся от корней старых лип. Шёл не спеша, чтобы не запыхаться – курить я не бросил, но после сорока дыхание становится отдельным разговором. Запахло свежей выпечкой из булочной на углу, и я даже свернул было, но очередь торчала из дверей, как язык из раскалённого рта. Повернул обратно.
На ступенях кинотеатра сидел участковый Сазонов. Молодой, с усиками, которые он отращивал уже третий год, но они всё ещё выглядели как грязь над губой. Он меня увидел, дёрнулся, будто собирался встать, но передумал.
– Глеб Сергеич, – сказал он таким голосом, каким говорят «приготовьтесь».
Я остановился. В руке у него был планшет, из кармана торчал край носового платка, хотя насморка я не слышал. Сазонов всегда нервничал, когда ему поручали что-то выше его понимания.
– Чего сидишь? – спросил я. – Фильм уже начался?
Он не улыбнулся.
– Вас там… в общем, подойдите, Глеб Сергеич. Товарищ капитан просили передать.
– Какой капитан?
– Из нового отдела. Они там… – он махнул рукой за угол, в сторону пустыря за кинотеатром, где обычно стояли мусорные баки и редкие кусты акации. – В общем, нашли кое-что. Сказали, если увижу вас, чтобы вы подошли.
Я посмотрел на него. Сазонов был из тех, кто не умел врать, но умел не договаривать. Сейчас он не договаривал что-то важное.
– Что нашли?
– Женщину, – выдохнул он. – Мёртвую.
Я ждал, что он скажет что-то ещё. Он не сказал. Только смотрел на меня своими круглыми глазами, и в них было что-то, от чего я полез в карман за папиросами. «Беломор» кончился ещё вчера. Я постоял, потер пальцами пустую пачку, сунул обратно.
– Почему я?
– Не знаю, Глеб Сергеич. Сказали: если увидите – позовите. Я и позвал.
Я кивнул. Не потому, что понял. Потому, что спорить с участковым, который выполняет приказ, всё равно что спорить с приливом. Он всё равно придёт.
Пустырь за кинотеатром пах сырой землёй и прелыми листьями. Фонарь на углу мигал через раз, и в этом мигании было что-то от старой азбуки – длинные вспышки сменялись короткими, будто кто-то пытался передать сообщение, но я не умел читать свет. У кустов акации стояли двое. Один в штатском, с кожаным портфелем, который он держал перед собой, как щит. Второй в милицейской шинели, поверх которой был накинут белый халат – не медика, а скорее того, кто пытается не испачкаться. Между ними, на расстеленной плёнке, лежало тело.
Я узнал её ещё до того, как подошёл. Не лицом – лицо было отвернуто в сторону, волосы слиплись и закрывали щёку. Я узнал её по туфлям. Коричневые, на низком каблуке, с пряжкой, которая вечно отстёгивалась. Она жаловалась на них в прошлую среду. Сказала: «Глеб Сергеевич, в нашем магазине обувь теперь только по талонам, а талонов нет». Я тогда ответил что-то про то, что она могла бы и не жаловаться, она же библиотекарь, у неё есть доступ к фондам, может, книги на туфли обменяет. Она засмеялась. Теперь она не смеялась.
– Ветров? – капитан в штатском повернулся ко мне. Я не видел его раньше. Лицо гладкое, без морщин, хотя глаза старые. Такое бывает у тех, кто рано научился ничего не выражать. – Вы Глеб Ветров?
– Да.
– Пройдёмте.
Он не представился. Это было небрежением или привычкой – я не понял. Я обошёл плёнку, стараясь не наступать на сырую землю, но ботинки всё равно промокли. Остановился у её головы.
Волосы слиплись от крови. Не от воды – от крови. Затылок был пробит. Я видел такие раны один раз, десять лет назад, когда мы с напарником вытаскивали из подвала тело таксиста. Тогда я не мог есть три дня. Сейчас во рту появился тот же привкус – железо и что-то сладкое, как переспелая черешня. Я сглотнул.
– Вы её знаете? – спросил капитан.
– Маргарита Николаевна. Работает в библиотеке на Строительной.
– Работала.
Я не ответил. Смотрел на её руки. Левая была вытянута вдоль тела, пальцы разжаты. Правая – сжата в кулак так сильно, что костяшки побелели. Между средним и безымянным пальцами торчал край чего-то тёмного. Я наклонился ближе, и капитан сделал шаг вперёд, будто хотел меня остановить, но передумал.
Пуговица. Обычная милицейская пуговица, с рифлёным краем и двумя дырочками для нитки. Она застряла в пальцах так, будто её туда вдавили. Или будто она сама вцепилась в неё, когда уже падала.
Я выпрямился. В затылке что-то кольнуло – не боль, а холод, который спускается по позвоночнику и останавливается между лопаток.
– Вам знакома эта вещь? – спросил капитан.
Я смотрел на пуговицу. На обратной стороне, если её вытащить, должна быть царапина. Я оставил её зажигалкой в шестьдесят седьмом, когда курил в казарме, прячась от старшины. Шинель, на которой была эта пуговица, я продал два года назад комиссионщику на Центральном рынке. Старый еврей с больными ногами, который брал всё, что пахнет нафталином. Я взял за неё пятнадцать рублей и купил две пачки «Космоса» и кофе в зёрнах. Кофе оказался жёлудевым, но я пил его три месяца, потому что выкинуть жалко.
– Пуговица, – сказал я. – Обычная.
– Я не спрашиваю, что это. Я спрашиваю, знакома ли она вам.
Я посмотрел на капитана. Он смотрел на меня. В темноте его глаза казались двумя дырами, и я подумал, что он видит меня насквозь – и шинель, и царапину, и то, как я стоял тогда у подвала, глядя на таксиста.
– Нет, – сказал я. – Не знакома.
Он помолчал. Потом кивнул, будто ничего другого и не ожидал.
– Можете идти.
Я не двинулся. Смотрел на её лицо. Теперь я видел его целиком – кто-то из санитаров или сам капитан повернул голову, чтобы я мог опознать. Глаза закрыты, рот приоткрыт, будто она хотела сказать что-то важное. У неё был сломан ноготь на мизинце левой руки. Краска на нём облупилась и засохла тёмной коркой. Я помнил этот ноготь целым. Она всегда красила ногти в один цвет – бордовый, который доставала где-то по блату. Говорила: «Глеб Сергеевич, мужчины любят, когда женщина ухоженная». Я тогда подумал: кто ей это сказал? Муж у неё умер семь лет назад, сын вырос, она жила одна в комнате на Советской. Кому она красила ногти?
Теперь этот ноготь торчал обломанным краем, и под ним была грязь. Или кровь. Я не стал разглядывать.
– Спасибо, – сказал капитан. Не мне – санитару, который стоял в стороне и ждал знака.
Я отошёл к стене кинотеатра. Спиной упёрся в холодный кирпич, закрыл глаза. В ушах стоял шум – то ли прибой, то ли кровь. Я открыл глаза. Сазонов всё ещё сидел на ступенях, глядя на меня с тем выражением, с которым смотрят на человека, который только что опознал труп.
– Вы идите, Глеб Сергеич, – сказал он тихо. – Я здесь посижу.
Я хотел сказать, что мне некуда идти. Архив закрыт, дома меня ждёт пустой холодильник и койка, на которой я сплю уже третий год, свернувшись калачиком, потому что простыни давно не менял. Но вместо этого я достал из кармана пачку из-под «Беломора», смял её и бросил в урну. Сазонов проводил пачку взглядом, потом посмотрел на меня.
– Я слышал, вы раньше… – начал он и замолчал.
– Что слышал?
– Ничего. Так, языки.
Я не стал спрашивать, что за языки. В городе N все знают, кто я был и кем стал. Бывший следователь уголовного розыска, теперь сторож в архиве. Понижение, которого никто не объяснял, но все понимали. Пять лет назад я провалил дело. Напарник погиб. Меня не уволили – предложили «перейти на другую работу». Я перешёл. И теперь, когда в городе находят мёртвую женщину с милицейской пуговицей в кулаке, меня зовёт на опознание капитан, которого я вижу впервые.
Случайность?
Я повернулся. Санитары уже укладывали тело на носилки, накрывали простынёй. Капитан что-то писал в блокноте, стоя под фонарём, который перестал мигать и теперь горел ровно, заливая его плечи жёлтым светом. Я смотрел на него, и в голове крутилась одна мысль: пуговица.
Моя пуговица. От моей шинели. В её кулаке.
Я подошёл к Сазонову, сел рядом на ступеньку. Бетон был холодный, сырость пробиралась сквозь штанину.
– Сазонов, – сказал я. – Когда её нашли?
– Часа два назад. Мальчишки. Из десятой школы, они там всегда вечером лазают. Услышали, что в кустах кто-то стонет. Ну, подошли… – он передёрнул плечами. – Не стонал уже никто.
– Кто первый приехал?
– Участковый. Потом капитан этот. Из города, говорят.
– А из нашего отдела кто-нибудь был?
Сазонов посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, что я не успел разобрать – испуг или сочувствие.
– Нет, Глеб Сергеич. Из нашего никто.
Я кивнул. Это было странно. В городе N убийство – редкость. В прошлом году – ни одного. В позапрошлом – пьяная драка, закончившаяся ножевым, и то закрыли быстро. Если находят труп с пробитым затылком, обычно приезжают свои, городские. Здесь же был капитан из другого отдела, которого я не знал, и никого из знакомых.
– Он назвался? – спросил я.
– Капитан Широков, – сказал Сазонов.
Я замер. Имя ударило в затылок тем же холодом, что и минуту назад, только теперь холод спустился ниже, до самого копчика, и я почувствовал, как вспотели ладони.