Егор Восточный – Майами 1957 (страница 2)

Вопросы, на которые не было ответов, впивались в виски острее любого похмелья. Март поймал себя на мысли, что слишком много думает о прошлом. Наверное, это признак того, что настоящее не очень радует.

Он свернул в свой переулок. До койки в его дешевой квартире оставалось метров сто. Ноги гудели, голова приятно кружилась. Он поймал себя на мысли, что, несмотря на тоску по Джимми, этот вечер был хорош. Лео – хороший друг. Драка не случилась. А завтра… завтра он не идет на работу.

«Чёрт с ним, с этим участком. С лейтенантом Харрисом, который дышит перегаром мне в затылок. С бумажной работой. Заслуженный выходной».

Он вспомнил, как утром звонил в участок и хриплым голосом отрабатывал "желудочный грипп". Врать он умел. За пять лет работы детективом насмотрелся на врунов всех мастей и сам научился неплохо.

«Не зря взял больничный. Точно не зря. Посплю до обеда, потом схожу…».

Мысли путались, склеивались в липкую ленту. Он не заметил, как остановился посреди тротуара, глядя на мутные звезды сквозь кроны пальм.

«…схожу на пляж. Давно не был на пляже. Ещё… ещё с Джимми…».

Теплая волна накрыла его с головой. Он почувствовал невероятную, всепоглощающую усталость. Не физическую – душевную.

Март сделал ещё шаг, потом второй. Мир качнулся. Он оперся рукой о шершавую стену какого-то склада, пытаясь удержать равновесие. Звезды над головой поплыли в бешеном хороводе.

«Надо дойти… дойти до кровати… всего ничего…».

Он задумался о том, что завтрашний день принадлежит только ему. Ни трупов, ни допросов, ни вранья. Только он и океан. Это было так приятно, так правильно.

Март Бливик даже не понял, в какой момент его ноги подкосились. Он просто почувствовал, как асфальт стремительно приближается к лицу. Последней мыслью, пронесшейся в голове, была: «Не зря. Точно не зря…».

Сознание погасло раньше, чем его тело коснулось земли. Он вырубился мгновенно, провалившись в глубокую, черную, бездонную пустоту, не успев даже испугаться.

“Глава 2. Утренние тени”

Рассвет в Майами наступал неохотно, словно ленивый пьяница, которого пытаются вытолкать из бара. Сначала небо над Атлантикой наливается бледно-лиловым, потом сквозь дымку проглядывает оранжевый край солнца, и город начинает потеть. Влажность поднимается вместе с солнцем, обволакивая пальмы, неоновые вывески и помятые машины у тротуаров липким одеялом.

В четыре сорок пять утра, когда большинство нормальных людей ещё видели десятые сны, а ночные гуляки только начинали искать, где бы досыпать, в дешёвом многоквартирном доме на углу Флаглер и Третьей улицы горел свет в окне третьего этажа.

В комнате, пропахшей сыростью и дешёвым виски, двое мужчин сидели за шатким карточным столиком. На столе, кроме двух пустых стаканов и пепельницы, горой возвышались пачки долларов – мятые, перетянутые резинками, кое-где торчали уголки купюр. Деньги были не новенькие, не из банка – такие пахнут потом, кровью и чужим отчаянием.

Тот, что сидел слева, был долговязым, с длинными нервными пальцами, которые постоянно что-то перебирали – то сигарету, то край пачки. Звали его Винни. Второй – коренастый, с бычьей шеей и маленькими глазками, которые, казалось, никогда не моргали. Он был известен в узких кругах как Тони-Лом.

Винни аккуратно разложил перед собой несколько пачек, словно раскладывал пасьянс. Тони-Лом просто сгребал их в кучу, не считая.

– Слушай, Винни, – Тони загасил окурок в пепельнице, где уже дымилась целая рота таких же. – Я тебя умоляю, хватит с ними в игры играть. Просто скажи: сколько?

– Сто двенадцать, – не глядя, ответил Винни, продолжая перебирать пачки. – Сто двенадцать тысяч. Плюс-минус погрешность на те пачки, что ты уже успел помять своими граблями.

– Мои грабли, между прочим, эти деньги и принесли, – беззлобно огрызнулся Тони. – Ладно, хорош считать. Куда их теперь? Не в банк же нести.

– В банк? – Винни поправил очки, смерив напарника взглядом, каким смотрят на нашкодившего щенка. – Тони, ты гений. Придём в банк, скажем: "Здравствуйте, мы неизвестные личности с чемоданом наличных, положите нам на счёт, пожалуйста". Нас там уже полиция будет ждать раньше, чем мы очередь займём.

– А я что? Я ничего, – Тони поднял руки. – Я просто спросил. Думать – это по твоей части. Я – человек простой. Сказали взять – взял. Сказали принести – принёс. Теперь твоя очередь говорить, что дальше.

Винни вздохнул, потёр переносицу. Очки съехали набок, он поправил их.

– Значит, так. Хранить здесь нельзя. Квартира съёмная, на левых людей. Рано или поздно хозяин нагрянет или соседи стукнут. В машине – летом жара, резина плавится, запах пойдёт, да и менты тормознут – сразу вопросы. Надо найти место, где никто не будет искать, но мы сможем забрать в любой момент.

– Тайник? – оживился Тони. – Я знаю одно место. У меня друг держит гараж на Олимпия-Хайтс…

– Нет, – отрезал Винни. – Друзья – это первые, кто сдаст, когда припрёт. Или когда узнают, сколько там. Нет. Надо нейтральное. Ничейное.

Он встал, подошёл к окну, отдёрнул грязную штору. Внизу уже начинала просыпаться улица. Где-то загремел мусоровоз.

– Смотри, – Винни указал вниз. – Видишь тот переулок, за рестораном «Эль-Рэй»?

Тони подошёл, встал рядом. Захрустела под ногами рассыпанная шелуха от семечек.

– Ну?

– Там есть старый ледник. Ещё с тех времён, когда ресторан свой лёд делал. Сейчас заброшен, никому не нужен. Я вчера специально проверил: пол там двойной, под досками яма. Сухо, темно. Заложить туда – сто лет не найдут.

– А если ресторан решат сносить? – Тони нахмурился.

– Не решат. У него хозяин в тюрьме сидит за неуплату налогов. Документы зависли, процесс идёт. Ещё года два точно никого не будет, – Винни говорил уверенно, как человек, который привык просчитывать всё на три хода вперёд.

Тони почесал затылок, переваривая информацию.

– А упаковать как? В кульки? Мыши съедят.

– Тони, иногда ты меня удивляешь. Не мыши, а крысы. Но я подумал, – Винни подошёл к своему саквояжу, вытащил оттуда свёрток. – Клеёнка, вощёная бумага, старые газеты, и сверху – мешки из-под цемента. Ни одна крыса не прогрызёт, запаха не будет. Мы заложим, присыплем землёй, досками закроем – вообще никто не догадается.

Тони-Лом уважительно присвистнул.

– А ты голова, Винни. Я всегда говорил. Ладно, давай упаковывать, пока солнце не встало совсем. И надо валить отсюда. Чуйка у меня нехорошая.

– Чуйка у тебя, Тони, только на выпивку и на баб, – усмехнулся Винни, но спорить не стал. – Давай работаем.

Они начали упаковывать деньги. Процесс был отлажен: Винни делил пачки на равные стопки, заворачивал в вощёную бумагу, потом в клеёнку, потом в газеты. Тони утрамбовывал готовые свёртки в цементные мешки, завязывал бечёвкой. Работали молча, сосредоточенно. Слышно было только шуршание бумаги да тяжёлое дыхание Тони.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь грязное окно, всё было готово. Три увесистых цементных мешка стояли у двери, ничем не примечательные, будто строительный мусор.

– По одному понесём, – скомандовал Винни. – Я первый, ты через минуту. Не вместе. Встречаемся у входа в ледник.

– А если кто спросит?

– Спросят – скажем, цемент для ремонта везём. Кто будет проверять? – Винни подхватил один мешок, крякнул от тяжести. – Чёрт, тяжёлые.

– Сто двенадцать тысяч, брат, они всегда тяжёлые, – философски заметил Тони.

Март Бливик очнулся от того, что кто-то настойчиво долбил ему в висок. Он попытался открыть глаза и понял, что веки налиты свинцом. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошачья стая. Он лежал на чём-то жёстком и неровном.

Медленно, с титаническим усилием, он приподнялся на локте. Мир вокруг качался, но это был не вчерашний хмель, а что-то другое. Асфальт. Он лежал на тротуаре, прислонившись спиной к стене какого-то склада. Над головой нависала ржавая пожарная лестница.

– Какого чёрта… – прохрипел Март.

В голове всплывали обрывки: бар «У Томми», Лео, бокс по телевизору, драка у выхода… потом он шёл домой. И воспоминания обрывались, как плёнка в кинопроекторе. Он пытался вспомнить, как дошёл до этого переулка, как лёг, и не мог. Последнее, что помнил – мысль о том, что завтра он не идёт на работу, и тёплые воспоминания о Джимми.

Март сел, ощупал карманы. Бумажник был на месте, часы тоже. Он проверил голову – шишек нет, крови нет. Просто вырубился, как свет в квартире после неуплаты. От усталости? От выпитого? Не похоже. Он пил и больше, и всегда доходил до кровати. Ноги сами принесли. А тут – бац! – и отключился посреди улицы.

Он посмотрел на часы. Четыре пятьдесят две. Он провалялся на асфальте часа четыре? Господи, хорошо хоть не ограбили и не зарезали. В Майами такое запросто.

Март поднялся, отряхнул пиджак. Ткань была влажной от росы, на спине – грязное пятно. Он чертыхнулся. Хорошо, что дома есть сменный костюм.

До дома оставалось минут двадцать пешком. Он двинулся вперёд, чувствуя, как каждая мышца ноет, а в висках стучит маленький отбойный молоток. Ноги несли его почти на автомате, пока он перебирал в памяти вчерашнее.

«Я точно вырубился. Но почему? Может, давление? Или просто перебрал с виски? Лео бы сказал: "Стареешь, Марти". Чёрт».

Он свернул на Флаглер. Улица уже просыпалась: загремели первые ставни магазинов, проехал молочный фургон, где-то лаяла собака.