Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 8)

— Какие они были? — подался вперёд Риверов.

— Мужчины. Один высокий, худой, в очках, кажется — солнце ещё не взошло, но фонари горели, и я разглядела. Второй — пониже ростом, но такой… плотный, шея толстая, как у борца. На головах у обоих были какие-то шапки или тряпки, натянутые на лицо, но когда они убегали, один из них — тот, что повыше, — маску сдёрнул, и я увидела его лицо. Бледный такой, нервный, очки блеснули. А второй, плотный, злой, с кулачищами, всё время оглядывался.

У Марта внутри ёкнуло. Высокий худой в очках, плотный с бычьей шеей. Те самые, утренние.

— Вы уверены? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Абсолютно, молодой человек. У меня зрение хорошее, я ещё и в очках не хожу, в отличие от Исаака Моисеевича. Вот он у меня слепой как крот, а я — орёл. — Она довольно улыбнулась, поправив бигуди. — И ещё: у них была красная машина. Красивая такая, спортивная, низкая. Я в них не разбираюсь, но Исаак Моисеевич сказал — это трофейный «Хорьх», он в войну такие видел. Он у нас автолюбитель, хоть и не водит.

Дед закивал, поправляя очки на носу.

— Точно, «Хорьх-853», довоенный ещё, спортивная модель. Красный, с хромированными полосами на капоте. Я такой в журнале «За рулём» видел. Редкая машина, штучный экземпляр.

Марк записал. Рука уже не дрожала — пришла холодная, собранная ярость. Те двое. Точно они.

— А что было дальше? — спросил Риверов, жуя пирожок.

— Ну, они подбежали к музыкантам, закричали что-то. Я слов не разобрала, окно было прикрыто. Один выстрелил — я даже вскрикнула, а Исаак Моисеевич проснулся. Потом они схватили сумки, несколько штук, пнули того, кто упал, и побежали к машине. Сели и уехали в сторону порта. А я сразу к телефону, позвонила в милицию. Сказала, что стреляют, что человек ранен. А потом уже к окну не подходила, боялась, что они вернутся.

— Вы молодчина, Марфа Ивановна, — сказал Марк, закрывая блокнот. — Ваши показания очень важны. Вы не заметили, куда именно они поехали? Может, номер машины?

— Номер грязью заляпан, не разглядеть. Поехали по бульвару в сторону порта, потом свернули налево, на улицу Кутаисскую. Больше я не видела — угол дома закрыл.

— Спасибо вам огромное. Если понадобится — мы вас вызовем для официального опознания. А пока — если увидите что-то подозрительное, сразу звоните нам. — Марк положил на стол визитную карточку отделения.

— Обязательно, обязательно, — закивала Марфа Ивановна. — А пирожки-то возьмите с собой, молодые люди, вон вы какие худые, наверное, недоедаете на своей службе.

Марк и Риверов, не в силах отказаться, взяли по паре пирожков, завернули в салфетки и вышли на лестничную площадку.

— Ну что, — Риверов посмотрел на него, дожёвывая пирожок. — Похоже на твоих утренних друзей?

Марк кивнул, спускаясь по лестнице.

— Очень похоже. Высокий в очках, коренастый. И красная машина. Только те были с чемоданами, а эти — с пистолетом.

— Может, те чемоданы — это и есть сумки музыкантов? Переложили добычу?

— Может. Но утром они уже были с чемоданами. А ограбление случилось в полпятого. Получается, они успели перепрятать? Или у них было несколько дел этой ночью.

— Или они там что-то прятали до ограбления, а потом вернулись за деньгами, — пожал плечами Риверов. — Ладно, пошли к врачам, узнаем про пострадавших.

Они спустились вниз. У подъезда уже стояла карета «скорой помощи» — старенький автобус «ПАЗ» с красным крестом на боку, — и двое санитаров в мятых халатах грузили носилки. На носилках лежал парень лет двадцати пяти, бледный, с окровавленной повязкой на голове, и тихо стонал. Рядом шла девушка в испачканном платье, держа его за руку, и плакала, что-то шепча по-грузински.

Марк подошёл к врачу — полной женщине в очках и белом халате, которая заполняла какие-то бумаги на капоте «скорой».

— Доктор, как они?

— Один убит, — устало ответила она, не отрываясь от писанины. — Пуля в спину, скорее всего, задела лёгкое и сердце. Скончался на месте, до нашего приезда. Ещё трое раненых: у одного сотрясение мозга и перелом руки, у второго — перелом пальцев и ушибы, у третьей — черепно-мозговая травма, подозрение на сотрясение. Остальные в шоке, но физически целы. Мы их забираем в городскую больницу №1, в хирургическое отделение. Можете допросить завтра или послезавтра. Сегодня они не в состоянии.

— Понял. Спасибо, доктор. — Марк отошёл, пропуская санитаров.

Риверов уже разговаривал с криминалистами, которые наконец-то подъехали — двое мужчин в серых комбинезонах, с чемоданчиками и фотоаппаратом. Один из них, лысый и толстый, по фамилии Гросс, заметно покачивался и щурился на солнце, будто оно ему мешало. Второй, помоложе, с красными глазами и опухшим лицом, зевал, прикрывая рот ладонью.

— Явились, — проворчал Риверов, встречая их. — Вы где шлялись полтора часа? Вас с минуты на минуту ждали!

— А ты не ори, начальник, — огрызнулся Гросс, икнув. — У нас вчера напарник день рождения отмечал. Ну, мы и… перебрали маленько в духане. Думали, к утру оклемаемся, но голова трещит до сих пор. Приехали как смогли. Дороги развезло после дождя, пробки.

— Перебрали? — Риверов аж задохнулся от возмущения. — У вас труп на улице, ограбление, стрельба, а вы пьяные в стельку?

— Мы не пьяные, мы уже почти трезвые, — обиженно заявил второй криминалист, поправляя чемоданчик. — Просто с похмелья. Давайте уже работать, чего время терять? Пока мы тут лясы точим, улики остывают, свидетели разбегаются.

Марк положил руку на плечо Риверову, успокаивая.

— Ладно, проехали. Они уже здесь. Давайте работайте, ребята. Осмотрите всё тщательно. Гильзы, отпечатки, следы шин, возможные волокна ткани. Нам нужно всё, что можно использовать. И чтоб без фокусов, Гросс. Я лично проверю протокол.

Гросс кивнул, и они с напарником, пошатываясь, побрели к месту преступления, по пути споткнувшись о бордюр и чуть не уронив чемоданчик с оборудованием. Риверов ещё некоторое время бубнил что-то про разгильдяйство и увольнение, но Марк его не слушал. Он смотрел на красную лужицу на асфальте, которую медики уже присыпали песком, и на валявшийся рядом футляр от кларнета — разбитый, с вывалившимися наружу блестящими деталями. Яков. Кларнетист. Убит выстрелом в спину. Как и Яшка Кротов когда-то.

Случайности редко случайны. Это было любимое выражение его покойного наставника, старого опера Степана Ковальчука. И сейчас Марк чувствовал, как внутри завязывается тугой узел — предчувствие, что утренняя встреча была не просто так.

— Ладно, — сказал он Риверову, отрываясь от мрачных мыслей. — Собираем всё, что есть, и едем в отделение. Надо составлять ориентировки, пробивать машину по учётам ГАИ. Если этот «Хорьх» такой редкий, его должны были где-то регистрировать.

Криминалисты тем временем уже осматривали место. Гросс, кряхтя и морщась, собрал несколько гильз, аккуратно упаковал их в бумажные пакетики, подписал. Его напарник возился с отпечатками на стене дома, посыпая поверхность чёрным порошком и фотографируя.

— Что скажете? — спросил Марк, подходя.

— Гильзы от пистолета ТТ, калибр 7,62, — буркнул Гросс, не отрываясь от работы. — Три штуки. Стрелял явно один, стреляные гильзы выброшены в одну сторону. Пули, скорее всего, застряли в стене и в теле потерпевшего. Патологоанатом скажет точнее. Больше ничего интересного пока нет. Следов шин почти нет — асфальт сухой. Отпечатков полно, но все, скорее всего, принадлежат музыкантам, медикам и зевакам. Будем сравнивать.

— Ясно. Работайте, я потом подойду.

Марк вернулся к машине. Риверов и Томин уже сидели в «Москвиче», ожидая его. Томин что-то быстро записывал в блокнот, хмуря лоб.

— Ну что? — спросил Марк, садясь за руль.

— Опрос свидетелей почти ничего не дал, — ответил Томин. — Соседи либо спали, либо боятся. Только одна женщина со второго этажа сказала, что слышала крики, но подумала, что пьяные дерутся — обычное дело для этого района. Машину никто не запомнил, кроме старушки с третьего этажа. Но у неё показания самые подробные.

— Это уже кое-что. Поехали в отделение, там всё обмозгуем.

Он завёл мотор, и машина, рыча, выехала на проезжую часть, оставляя позади место преступления, толпу зевак, суетящихся криминалистов и старушку Марфу Ивановну, которая всё ещё стояла у окна с геранью и смотрела вслед удаляющейся милицейской машине.

В отделении было шумно, как в улье. Дневная смена уже вовсю работала, печатали машинки, трещали рации, звонили телефоны, кто-то ругался, кто-то смеялся. В коридоре толпились люди — потерпевшие, свидетели, задержанные, адвокаты. Пахло табаком, потом и дешёвым одеколоном.

Марк, Риверов и Томин прошли в свой кабинет. Марк сел за стол, закурил папиросу, выпустил дым в открытое окно.

— Итак, — начал он, стряхивая пепел в консервную банку. — Что имеем. Жертва: Яков… фамилию уточним у медиков, музыкант, кларнетист. Убит выстрелом в спину из пистолета ТТ. Ранены ещё трое: скрипач Лёня, барабанщик Гога и вокалистка Мария. Похищены сумки с документами, личными вещами и гонорарами всей группы. Сколько там было денег, Семён сказал?

— Около трёх тысяч рублей на всех, — ответил Томин, сверяясь с блокнотом. — Плюс инструменты, некоторые очень дорогие. Скрипка Лёни, по его словам, стоит не меньше пяти тысяч — итальянская, старинная. Саксофон Семёна — казённый, но тоже ценный. И ещё кларнет Якова, но он разбит при падении.