Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 7)

Марк резко затормозил, едва не задев бампером чугунную тумбу. Они выскочили из машины.

У тротуара, прижимаясь к стене облупленного двухэтажного дома с вывеской «Аптека», сидели люди. Точнее, сидели трое, а четвёртый лежал на асфальте, и вокруг него уже суетились двое в белых халатах — медики с носилками. Остальные — четверо или пятеро — стояли кучкой, обнимая друг друга, кто-то плакал, кто-то просто смотрел в одну точку невидящими глазами. На земле валялись футляры от музыкальных инструментов — скрипки, кларнета, трубы, — рассыпанные ноты, перевёрнутый металлический стул, который, видимо, вынесли из ресторана. Чуть поодаль блестела лужица — пролитый кофе из опрокинутого термоса. И ещё одна лужица, тёмно-красная, растёкшаяся по серому асфальту.

— Господи, — выдохнул Риверов, вылезая следом. — Тут что, война была?

Томин уже бежал к медикам, на ходу доставая блокнот и карандаш. Марк направился к группе музыкантов. Они были в одинаковых чёрных брюках и белых рубашках — видимо, сценическая форма. У всех рубашки были помяты, в крови, у кого-то разорван рукав, у кого-то расстёгнут ворот. На лицах — испуг, боль, растерянность.

— Милиция, — Марк показал раскрытую красную книжечку. — Кто здесь старший?

Высокий худой мужчина лет тридцати пяти, с разбитой губой и заплывающим глазом, поднял на него мутные глаза. Он прижимал к груди футляр от саксофона, пальцы его дрожали, на костяшках — ссадины.

— Старший… — он попытался усмехнуться, но вышла жалкая гримаса, и разбитая губа снова начала кровоточить. — Был старший. Это Яков там лежит. Наш кларнетист. Ему теперь всё равно.

— Как вас зовут?

— Семён. Семён Дубровский. Я саксофонист. Мы играли в ресторане «Арагви» на свадьбе, у какого-то начальника из Тбилиси.

— Расскажите подробно, что случилось.

Семён судорожно вздохнул, провёл рукой по лицу, размазывая кровь и пот.

— Мы играли в «Арагви» с десяти вечера до трёх ночи. Свадьба была большая, гостей человек сто. Закончили, собрали инструменты, вышли. Яков нёс кассу — наш гонорар за всю неделю, мы всегда складываемся и потом делим. Там было около трёх тысяч рублей, может, больше. Мы шли к стоянке, там, за углом, на улице Грибоедова, наша машина — старенький «Москвич», на нём всё оборудование возим. И тут… — он запнулся, сглотнул, перевёл дыхание. — Из переулка выскочили двое. В масках — на лицах какие-то тряпки, не разобрать. Один с пистолетом, у второго то ли нож, то ли кастет — не знаю. Закричали: «Сумки на землю, быстро, а то стреляем!» Мы растерялись. Яков попытался бежать — он парень горячий, решил, что успеет добежать до машины. А этот, с пистолетом… выстрелил. Прямо в спину. Яков упал, даже не вскрикнул.

Семён замолчал, его голос прервался. Он судорожно сглотнул и продолжил:

— Потом они пнули его, забрали сумки — у всех, у кого что было. У меня саксофон отобрали, сволочи, он же казённый, из филармонии. И деньги, и документы, и даже ноты. У Лёни — скрипку, она фамильная, ещё дедова, итальянская, ей цены нет. Лёня сейчас без сознания, его ударили по голове, когда он скрипку не отдавал. И побежали. Мы кинулись к Якову, а они сели в машину и уехали.

— Какую машину видели? — быстро спросил Марк, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Красную. Красная, спортивная, низкая такая, блестящая. Я в машинах не разбираюсь, но, кажется, это какой-то трофейный немецкий автомобиль. «Хорьх» или «Мерседес». Номера грязью заляпаны, не разглядеть. Быстро уехали, в сторону порта.

Марк записал. Рука слегка дрожала. Красная машина. Двое. Высокий в очках и коренастый с бычьей шеей. Те самые, которых он видел утром с чемоданами.

— Кто-нибудь ещё пострадал? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— Лёня руку сломал, когда падал. У Марии сотрясение — её ударили чем-то тяжёлым по голове. У Гоги — барабанщика нашего — пальцы сломаны, он пытался загородить инструменты. А Яков… — Семён всхлипнул. — Мы три года вместе играли. Он не заслужил. У него жена, двое детей.

Марк положил руку ему на плечо, чувствуя, как напряжены мышцы музыканта.

— Мы найдём их. Обещаю. Вы не видели, кто вызвал милицию? Кто звонил?

Семён покачал головой, вытирая лицо грязным платком.

— Не знаю. Кто-то из дома, наверное, из окна видел. Мы не звонили — сразу к Якову бросились, пытались остановить кровь, но там… там уже всё было кончено.

Марк отпустил его, оглянулся. Вокруг уже собиралась толпа зевак — курортники, местные жители, торговки с ближайшего рынка, мальчишки, прибежавшие на звук выстрелов. Подъехала вторая милицейская машина, и патрульные начали оттеснять людей, ставить ограждение из верёвок. В воздухе витал запах гари, крови и страха.

Риверов подошёл к нему, кивнул в сторону трёхэтажного дома напротив — того самого, с облупившейся лепниной и железными балконами.

— Соседи. Кто-то точно видел, раз звонок был. Пойдём опросим?

— Пойдём. Томин пусть здесь с медиками и свидетелями работает. Пусть запишет все показания подробно, особенно про внешность нападавших.

Они пересекли бульвар, подошли к подъезду. Дом был старый, довоенной постройки, с высокими окнами, заклеенными бумажными крестами (память о войне ещё не выветрилась), с облупившейся штукатуркой, с ржавыми пожарными лестницами, увитыми диким виноградом. Пахло сыростью, кошками и варёной капустой. Марк нажал кнопку звонка у первой двери — не работал. Он постучал. Тишина. Ещё раз. Никто не открыл.

— Чёрт, — выдохнул Риверов. — Никто не открывает. Будто вымерли все.

— Будем стучать по квартирам. Начнём с первого этажа.

Они вошли в подъезд. Воняло ещё сильнее — к запахам добавился запах карболки из туалета в конце коридора и чего-то кислого, прокисшего. Первая дверь — обитая старым дерматином, с номером 1, нарисованным масляной краской. Марк постучал. Долго никто не открывал, потом послышалось шарканье, и дверь приоткрылась на цепочку. В щель выглянул старик в застиранной майке-алкоголичке, с красными глазами и трёхдневной щетиной.

— Чего надо? — прошамкал он беззубым ртом.

— Милиция. Вы слышали выстрелы около часа назад? На бульваре.

— Не слышал ничего. Я спал. И вообще, я глуховат. Идите отсюда, не мешайте отдыхать.

Дверь захлопнулась перед носом.

— Милый старикан, — прокомментировал Риверов. — Прямо душа общества.

Вторая квартира — не открыли вообще, хотя за дверью слышались шаги и приглушённые голоса. Третья — открыла молодая женщина в халате, с мокрыми волосами, завёрнутыми в полотенце. Она ничего не видела и не слышала, потому что мыла голову, а потом слушала радио на полную громкость. Четвёртая — пьяный мужчина, который еле стоял на ногах, пытался впустить их, предлагал выпить, но Марк решил не тратить время.

Поднялись на второй этаж. Та же картина: либо никого, либо «ничего не знаем, ничего не видели, мы спали». В одной квартире им открыла испуганная старушка, которая слышала хлопки, но подумала, что это петарды — мальчишки балуются, — и не выглянула, боялась.

— Чёртовы трусы, — проворчал Риверов, вытирая пот со лба. — Весь город спит, когда стреляют. Или делает вид, что спит.

— А ты бы выглянул, если б услышал выстрелы? — спросил Марк, поднимаясь по скрипучей лестнице.

Риверов помолчал, перешагивая через кучку мусора.

— Ладно, ты прав. Я бы тоже не выглянул. Но кто-то же позвонил. Значит, есть смелые люди.

Они поднялись на третий этаж. Здесь было почище, пахло не так мерзко, на подоконнике даже стоял горшок с геранью. Квартира 12 — дверь обита новым дерматином, номерок блестит, начищенный. Марк постучал. Тишина. Он постучал ещё раз, громче.

— Иду, иду! — раздался старческий, но бодрый голос из глубины квартиры.

Дверь открыла женщина лет семидесяти, маленькая, сухонькая, в цветастом ситцевом халате и с бигуди в седых волосах. За её спиной маячил сутулый дед в очках с толстыми линзами, державший в руках газету «Правда».

— Ой, милиция! — всплеснула руками старушка. — Заходите, заходите, молодые люди, я вас ждала. Это я звонила. Проходите на кухню, я как раз чай поставила. И пирожки у меня есть, с капустой, вчера пекла.

Марк и Риверов переглянулись и вошли. Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, — но чистой и уютной. Везде вышитые салфетки, кружевные занавески, на подоконниках — горшки с фиалками и геранью, на стенах — пожелтевшие фотографии в рамках. На кухне пахло пирожками, чаем и чем-то ещё, неуловимо домашним.

— Присаживайтесь, мальчики, — старушка указала на табуретки, покрытые вязаными ковриками. — Я Марфа Ивановна, а это мой муж, Исаак Моисеевич. Мы и есть те самые свидетели. Я всё видела своими глазами.

Марк достал блокнот и карандаш.

— Марфа Ивановна, расскажите подробно, что вы видели. Каждая деталь важна.

Она села напротив, пододвинула к ним тарелку с румяными пирожками и принялась рассказывать, аккуратно помешивая ложечкой чай в стакане с подстаканником.

— Я, знаете ли, каждое утро поливаю цветы. У меня на подоконнике герань, фиалки, ещё вот этот кактус, Исаак Моисеевич привёз из Сухуми в позапрошлом году. Ну и вот, сегодня в половине пятого утра я встала, как обычно — бессонница у меня, старая уже, — открыла окно, хотела цветы полить. Смотрю — внизу, на бульваре, какие-то люди. Музыканты, видно: с инструментами, в одинаковых рубашках. Я ещё подумала: поздно же они, или рано? Откуда в такое время? А потом из переулка, того, что рядом с аптекой, выскочили двое.