Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 10)

— Чемоданы могли быть с их личными вещами. Они же съезжали с квартиры. Может, они вообще собирались уехать из города после этого дела, а тут подвернулись музыканты — и они решили напоследок сорвать куш.

— Тогда они идиоты. Если собирались уезжать, зачем светиться с убийством? Сидели бы тихо и уехали. Нет, здесь что-то другое.

— Может, они не собирались уезжать, а просто меняли квартиру. Или это вообще были не их вещи, а чьи-то ещё, которые они должны были передать.

— Гадать можно долго. Приедем в отделение — посмотрим, что там с машиной.

В отделении их ждал Томин с радостным лицом и листком бумаги в руке.

— Есть! — объявил он, едва они вошли в кабинет. — Красный «Хорьх-853» с хромированными полосами на учёте в Батумском ГАИ не значится. Но! Мои знакомые в Тбилиси проверили по своим каналам — такая машина зарегистрирована на некую контору «Колхида-Импорт». Это что-то вроде внешнеторгового объединения, занимаются поставками цитрусовых и вина за границу. Адрес конторы — Тбилиси, проспект Руставели, 15. Но фактически, по слухам, они часто бывают в Батуми, в порту.

— «Колхида-Импорт», — хмыкнул Риверов. — Обычная крыша для контрабандистов и валютчиков. Прикрываются госструктурой, а сами возят что хотят.

— Может, и так. А кто владелец? — спросил Марк, беря листок.

— Некий гражданин Лаврентьев Виктор Сергеевич. Пятьдесят пятого года рождения, москвич, но прописан в Тбилиси. Ранее не судим, по крайней мере, официально. В деле не фигурирует. Но фамилия известная — в узких кругах его знают как человека с большими связями.

Марк записал данные. Лаврентьев. Виктор Лаврентьев. Где-то он уже слышал эту фамилию.

— Ладно, это уже зацепка. Завтра с утра пробьём эту контору через тбилисских коллег. А сейчас надо найти хозяина квартиры на Ленина. Риверов, займись. Томин, свяжись с больницей, узнай, можно ли завтра допросить музыкантов, которые в сознании. Я пока напишу отчёт для Харитонова.

Они разошлись. Марк сел за стол, включил настольную лампу — за окном уже смеркалось, день пролетел незаметно. Он достал чистый лист бумаги, вставил в пишущую машинку и начал набрасывать основные факты: убийство гражданина Якова (фамилию уточнить), ранение троих музыкантов, ограбление, двое подозреваемых по описанию, красный автомобиль «Хорьх», принадлежащий некоему Лаврентьеву. И где-то рядом — те двое, которых он видел утром. Те двое, которые теперь стали главными подозреваемыми в убийстве.

Он вспомнил своего наставника, старого опера Степана Ковальчука, погибшего два года назад при задержании банды в порту. Тот говорил: «В этом деле главное — не упустить нить. Потяни за одну, и весь клубок размотается. Но будь готов, что нитка приведёт туда, куда ты не хочешь идти». Сейчас у Марка была ниточка — красная машина и фамилия Лаврентьев. Он потянет за неё.

В кабинет заглянул Риверов, усталый и потный.

— С хозяином квартиры связался через жилконтору. Этот Петров сейчас в Тбилиси, обещал завтра приехать в отделение дать показания. Сказал, что сдавал квартиру через знакомого — какого-то Гончарова, агента по недвижимости. Лично с жильцами не встречался, деньги получал через посредника. Ни имён, ни документов у него нет.

— Гончаров? — Марк записал. — Это уже что-то. Завтра найдём этого Гончарова и потрясём.

— Завтра. А сейчас — по домам. Уже почти десять вечера. Я устал как собака.

Марк кивнул, выключил лампу, собрал бумаги в папку. Они вышли из отделения, сели каждый в свою машину — Риверов в старенький «Москвич-400», Марк — в свою чёрную «Волгу». Мелькнула мысль: у него тоже машина редкая, приметная. Но его «Волга» — чёрная, а у бандитов — красная «Хорьх». И всё же совпадение неприятное.

Он завёл двигатель, вырулил на улицу Ленина, уже освещённую редкими фонарями. В голове крутились события дня: убитый музыкант Яков, плачущие коллеги, старушка с геранью, и эти двое — высокий в очках и коренастый. Где они сейчас? Уехали из города? Прячутся где-то на окраине? Готовят новое преступление?

Мысли прервал резкий сигнал сзади — Марк зазевался на перекрёстке, и водитель грузовика нетерпеливо бибикнул. Он нажал на газ и поехал домой, в свою коммуналку на Ленина. Завтра будет новый день, и он начнёт распутывать этот клубок.

Но чутьё подсказывало: это только начало. И где-то там, в ночном Батуми, прячутся двое с чемоданами, деньгами и пистолетом. И они ещё дадут о себе знать.

Глава 3. Чутьё

Дверь отделения милиции, тяжёлая, дубовая, с массивной бронзовой ручкой, отполированной сотнями ладоней, подалась с глухим скрипом, и Марк шагнул внутрь, в полумрак вестибюля. Здесь всегда пахло одинаково — дешёвым табаком «Прима», карболкой от мытья полов, мастикой для натирания паркета и тем особенным, неуловимым запахом казённого учреждения, который складывался из сотен человеческих тел, прошедших через эти стены за день. Высокий потолок с лепными розетками, оставшимися ещё с дореволюционных времён, когда здесь располагался банк, терялся в полумраке — лампочки под потолком горели вполнакала, экономили электричество.

За высокой деревянной стойкой, отделявшей вестибюль от «предбанника» дежурной части, сидел сержант Гогия — молодой грузин с чёрными, как смоль, усами, которые он то и дело подкручивал, и тоскливым взглядом человека, уже четвёртый час подряд заполнявшего бесконечные журналы учёта. Рядом с ним, примостившись на краешке стула, маялся его сменщик — пожилой старшина Завьялов, рыжий, конопатый, с вечно красным носом, который он называл «профессиональной болезнью метеоролога», хотя никакого отношения к метеорологии не имел.

— О, глядите-ка, — раздался насмешливый голос Завьялова, когда Марк подошёл к стойке. — Явился наш ночной сталкер. Беликов, ты чего так рано? Солнце ещё не убило всех вампиров, а ты уже на службе? Или что-то случилось?

— Привет, Петрович, — Марк кивнул, бросил взгляд на журнал регистрации происшествий, лежавший на стойке. — Ночью тихо?

— Тихо? — Завьялов театрально закатил глаза, и его рыжие брови поползли вверх. — Дружище, этой ночью было так тихо, что я слышал, как у Гогии мозги скрипят, когда он пытается понять, что писать в графе «особые приметы». Он тут пытался составить фоторобот по описанию пьяного гражданина, который уверял, что его укусила летучая мышь. Представляешь? Летучая мышь! В Батуми!

Гогия, услышав своё имя, поднял голову и смущённо улыбнулся.

— Товарищ старшина шутит, — сказал он с мягким грузинским акцентом. — Просто гражданин был… как это… немного выпивший. И говорил, что на него напало «чёрное крылатое существо». Я записал как «нападение неизвестного животного».

— Неизвестного животного! — Завьялов хлопнул ладонью по столу так, что журнал подпрыгнул. — Гогия, дорогой, это была его собственная жена со сковородкой! Я потом выяснил, когда его в вытрезвитель повезли. Он ей изменил с соседкой, представляешь? А она его сковородкой по голове — и в окно. Вот тебе и летучая мышь.

— С кем изменил? — Гогия оживился, отрываясь от писанины.

— С её же сестрой! — Завьялов довольно хохотнул, обнажив прокуренные зубы. — Вот такие у нас тут страсти-мордасти. Не то что у вас, дневных. У вас там всё чинно-благородно: трупы, ограбления, убийства, хищения социалистической собственности. А у нас — летучие мыши и семейные драмы. Романтика!

Марк покачал головой, усмехнувшись, и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагался кабинет уголовного розыска. Отделение просыпалось медленно, неохотно, как и весь город. В коридорах было ещё тихо, только где-то в конце слышался стук пишущей машинки — машинистка Зинаида Павловна, женщина неопределённого возраста с пучком седых волос и вечно поджатыми губами, уже приступила к работе, перепечатывая вчерашние протоколы.

В углу коридора, возле радиорубки, дежурный радист, пожилой лейтенант Сидоров, возился с рацией «Урожай», бормоча что-то про помехи и «опять атмосферное давление скачет». Из динамика доносился треск и обрывки переговоров патрульных машин.

Кабинет уголовного розыска представлял собой просторную комнату с четырьмя столами, сдвинутыми попарно, высокими окнами, выходившими во внутренний двор, и стенами, выкрашенными в бледно-зелёный цвет — «цвет казённого оптимизма», как называл его бывший напарник Марка, ныне покойный опер Степан Ковальчук. На стенах висели портреты членов Политбюро, пожелтевшая карта города с отмеченными красными флажками «неблагополучными районами» и доска объявлений, на которой кнопками были приколоты приказы, ориентировки и карикатуры из журнала «Крокодил».

Марк сел за свой стол — заваленный папками, пустыми конвертами, огрызками карандашей и переполненной пепельницей, в которой догорал чей-то забытый окурок. Он сгрёб окурок в мусорную корзину, стоявшую под столом, придвинул к себе стопку свежих сводок и отчётов. Голова всё ещё побаливала, но аспирин, принятый в аптеке, начал действовать, притупляя пульсирующую боль в висках.

Из-за неплотно прикрытой двери кабинета капитана Харитонова, находившегося в конце коридора, донёсся зычный голос, перекрывавший даже шум уличного движения:

— Беликов! Ты уже здесь? Зайди! Живо!

Марк чертыхнулся про себя, отложил папку и поднялся. В коридоре он столкнулся с двумя молодыми оперативниками — Сергеем Томиным и Арменом Риверовым, которые только что поднялись по лестнице и о чём-то оживлённо спорили. Томин — высокий, худощавый, с вечно взъерошенными светлыми волосами и очками в тонкой оправе, был сторонником «научных методов» в криминалистике, выписывал журнал «Советская милиция» и постоянно цитировал статьи о зарубежном опыте. Риверов — коренастый, с тёмными глазами и густыми чёрными бровями, армянин по отцу и русский по матери, был консерватором до мозга костей, верил только в проверенные методы: опрос свидетелей, облавы и «работу с агентурой».