Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 12)

Семён замолчал, его голос прервался. Он судорожно сглотнул и продолжил:

— Потом они пнули его, забрали сумки — у всех, у кого что было. У меня саксофон отобрали, сволочи, он же казённый, из филармонии. И деньги, и документы, и даже ноты. У Лёни — скрипку, она фамильная, ещё дедова, итальянская, ей цены нет. Лёня сейчас без сознания, его ударили по голове, когда он скрипку не отдавал. И побежали. Мы кинулись к Якову, а они сели в машину и уехали.

— Какую машину видели? — быстро спросил Марк, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Красную. Красная, спортивная, низкая такая, блестящая. Я в машинах не разбираюсь, но, кажется, это какой-то трофейный немецкий автомобиль. «Хорьх» или «Мерседес». Номера грязью заляпаны, не разглядеть. Быстро уехали, в сторону порта.

Марк записал. Рука слегка дрожала. Красная машина. Двое. Высокий в очках и коренастый с бычьей шеей. Те самые, которых он видел утром с чемоданами.

— Кто-нибудь ещё пострадал? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— Лёня руку сломал, когда падал. У Марии сотрясение — её ударили чем-то тяжёлым по голове. У Гоги — барабанщика нашего — пальцы сломаны, он пытался загородить инструменты. А Яков… — Семён всхлипнул. — Мы три года вместе играли. Он не заслужил. У него жена, двое детей.

Марк положил руку ему на плечо, чувствуя, как напряжены мышцы музыканта.

— Мы найдём их. Обещаю. Вы не видели, кто вызвал милицию? Кто звонил?

Семён покачал головой, вытирая лицо грязным платком.

— Не знаю. Кто-то из дома, наверное, из окна видел. Мы не звонили — сразу к Якову бросились, пытались остановить кровь, но там… там уже всё было кончено.

Марк отпустил его, оглянулся. Вокруг уже собиралась толпа зевак — курортники, местные жители, торговки с ближайшего рынка, мальчишки, прибежавшие на звук выстрелов. Подъехала вторая милицейская машина, и патрульные начали оттеснять людей, ставить ограждение из верёвок. В воздухе витал запах гари, крови и страха.

Риверов подошёл к нему, кивнул в сторону трёхэтажного дома напротив — того самого, с облупившейся лепниной и железными балконами.

— Соседи. Кто-то точно видел, раз звонок был. Пойдём опросим?

— Пойдём. Томин пусть здесь с медиками и свидетелями работает. Пусть запишет все показания подробно, особенно про внешность нападавших.

Они пересекли бульвар, подошли к подъезду. Дом был старый, довоенной постройки, с высокими окнами, заклеенными бумажными крестами (память о войне ещё не выветрилась), с облупившейся штукатуркой, с ржавыми пожарными лестницами, увитыми диким виноградом. Пахло сыростью, кошками и варёной капустой. Марк нажал кнопку звонка у первой двери — не работал. Он постучал. Тишина. Ещё раз. Никто не открыл.

— Чёрт, — выдохнул Риверов. — Никто не открывает. Будто вымерли все.

— Будем стучать по квартирам. Начнём с первого этажа.

Они вошли в подъезд. Воняло ещё сильнее — к запахам добавился запах карболки из туалета в конце коридора и чего-то кислого, прокисшего. Первая дверь — обитая старым дерматином, с номером 1, нарисованным масляной краской. Марк постучал. Долго никто не открывал, потом послышалось шарканье, и дверь приоткрылась на цепочку. В щель выглянул старик в застиранной майке-алкоголичке, с красными глазами и трёхдневной щетиной.

— Чего надо? — прошамкал он беззубым ртом.

— Милиция. Вы слышали выстрелы около часа назад? На бульваре.

— Не слышал ничего. Я спал. И вообще, я глуховат. Идите отсюда, не мешайте отдыхать.

Дверь захлопнулась перед носом.

— Милый старикан, — прокомментировал Риверов. — Прямо душа общества.

Вторая квартира — не открыли вообще, хотя за дверью слышались шаги и приглушённые голоса. Третья — открыла молодая женщина в халате, с мокрыми волосами, завёрнутыми в полотенце. Она ничего не видела и не слышала, потому что мыла голову, а потом слушала радио на полную громкость. Четвёртая — пьяный мужчина, который еле стоял на ногах, пытался впустить их, предлагал выпить, но Марк решил не тратить время.

Поднялись на второй этаж. Та же картина: либо никого, либо «ничего не знаем, ничего не видели, мы спали». В одной квартире им открыла испуганная старушка, которая слышала хлопки, но подумала, что это петарды — мальчишки балуются, — и не выглянула, боялась.

— Чёртовы трусы, — проворчал Риверов, вытирая пот со лба. — Весь город спит, когда стреляют. Или делает вид, что спит.

— А ты бы выглянул, если б услышал выстрелы? — спросил Марк, поднимаясь по скрипучей лестнице.

Риверов помолчал, перешагивая через кучку мусора.

— Ладно, ты прав. Я бы тоже не выглянул. Но кто-то же позвонил. Значит, есть смелые люди.

Они поднялись на третий этаж. Здесь было почище, пахло не так мерзко, на подоконнике даже стоял горшок с геранью. Квартира 12 — дверь обита новым дерматином, номерок блестит, начищенный. Марк постучал. Тишина. Он постучал ещё раз, громче.

— Иду, иду! — раздался старческий, но бодрый голос из глубины квартиры.

Дверь открыла женщина лет семидесяти, маленькая, сухонькая, в цветастом ситцевом халате и с бигуди в седых волосах. За её спиной маячил сутулый дед в очках с толстыми линзами, державший в руках газету «Правда».

— Ой, милиция! — всплеснула руками старушка. — Заходите, заходите, молодые люди, я вас ждала. Это я звонила. Проходите на кухню, я как раз чай поставила. И пирожки у меня есть, с капустой, вчера пекла.

Марк и Риверов переглянулись и вошли. Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, — но чистой и уютной. Везде вышитые салфетки, кружевные занавески, на подоконниках — горшки с фиалками и геранью, на стенах — пожелтевшие фотографии в рамках. На кухне пахло пирожками, чаем и чем-то ещё, неуловимо домашним.

— Присаживайтесь, мальчики, — старушка указала на табуретки, покрытые вязаными ковриками. — Я Марфа Ивановна, а это мой муж, Исаак Моисеевич. Мы и есть те самые свидетели. Я всё видела своими глазами.

Марк достал блокнот и карандаш.

— Марфа Ивановна, расскажите подробно, что вы видели. Каждая деталь важна.

Она села напротив, пододвинула к ним тарелку с румяными пирожками и принялась рассказывать, аккуратно помешивая ложечкой чай в стакане с подстаканником.

— Я, знаете ли, каждое утро поливаю цветы. У меня на подоконнике герань, фиалки, ещё вот этот кактус, Исаак Моисеевич привёз из Сухуми в позапрошлом году. Ну и вот, сегодня в половине пятого утра я встала, как обычно — бессонница у меня, старая уже, — открыла окно, хотела цветы полить. Смотрю — внизу, на бульваре, какие-то люди. Музыканты, видно: с инструментами, в одинаковых рубашках. Я ещё подумала: поздно же они, или рано? Откуда в такое время? А потом из переулка, того, что рядом с аптекой, выскочили двое.

— Какие они были? — подался вперёд Риверов.

— Мужчины. Один высокий, худой, в очках, кажется — солнце ещё не взошло, но фонари горели, и я разглядела. Второй — пониже ростом, но такой… плотный, шея толстая, как у борца. На головах у обоих были какие-то шапки или тряпки, натянутые на лицо, но когда они убегали, один из них — тот, что повыше, — маску сдёрнул, и я увидела его лицо. Бледный такой, нервный, очки блеснули. А второй, плотный, злой, с кулачищами, всё время оглядывался.

У Марта внутри ёкнуло. Высокий худой в очках, плотный с бычьей шеей. Те самые, утренние.

— Вы уверены? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Абсолютно, молодой человек. У меня зрение хорошее, я ещё и в очках не хожу, в отличие от Исаака Моисеевича. Вот он у меня слепой как крот, а я — орёл. — Она довольно улыбнулась, поправив бигуди. — И ещё: у них была красная машина. Красивая такая, спортивная, низкая. Я в них не разбираюсь, но Исаак Моисеевич сказал — это трофейный «Хорьх», он в войну такие видел. Он у нас автолюбитель, хоть и не водит.

Дед закивал, поправляя очки на носу.

— Точно, «Хорьх-853», довоенный ещё, спортивная модель. Красный, с хромированными полосами на капоте. Я такой в журнале «За рулём» видел. Редкая машина, штучный экземпляр.

Марк записал. Рука уже не дрожала — пришла холодная, собранная ярость. Те двое. Точно они.

— А что было дальше? — спросил Риверов, жуя пирожок.

— Ну, они подбежали к музыкантам, закричали что-то. Я слов не разобрала, окно было прикрыто. Один выстрелил — я даже вскрикнула, а Исаак Моисеевич проснулся. Потом они схватили сумки, несколько штук, пнули того, кто упал, и побежали к машине. Сели и уехали в сторону порта. А я сразу к телефону, позвонила в милицию. Сказала, что стреляют, что человек ранен. А потом уже к окну не подходила, боялась, что они вернутся.

— Вы молодчина, Марфа Ивановна, — сказал Марк, закрывая блокнот. — Ваши показания очень важны. Вы не заметили, куда именно они поехали? Может, номер машины?

— Номер грязью заляпан, не разглядеть. Поехали по бульвару в сторону порта, потом свернули налево, на улицу Кутаисскую. Больше я не видела — угол дома закрыл.

— Спасибо вам огромное. Если понадобится — мы вас вызовем для официального опознания. А пока — если увидите что-то подозрительное, сразу звоните нам. — Марк положил на стол визитную карточку отделения.

— Обязательно, обязательно, — закивала Марфа Ивановна. — А пирожки-то возьмите с собой, молодые люди, вон вы какие худые, наверное, недоедаете на своей службе.

Марк и Риверов, не в силах отказаться, взяли по паре пирожков, завернули в салфетки и вышли на лестничную площадку.