Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 11)

— Я тебе говорю, — Томин размахивал потрёпанным номером журнала «Наука и жизнь», — этот метод, который используют американские криминалисты, он научно обоснован! Преступников можно вычислять по микровыражениям лица! Понимаешь? Человек врёт — у него мускулы на лице сокращаются непроизвольно. Это физиология!

— По лицу? — Риверов фыркнул, поправляя кобуру под пиджаком. — Слушай, Серёжа, ты на своего американца посмотри: у него у самого рожа как у мошенника с Привоза. По лицу можно только одно определить: пил человек вчера или нет. И то не всегда. А всё остальное — ерунда, понимаешь, ерунда для доверчивых.

— Ты просто отстал от жизни! Это наука, Армен, наука!

— Наука — это баллистика, отпечатки пальцев и свидетельские показания, записанные по всей форме. А твои микровыражения — это гадание на кофейной гуще, как у цыганки на базаре. Вот скажи, что у меня на лице сейчас?

— То, что ты упрямый старый осёл, — выпалил Томин, но тут же осёкся, поняв, что сболтнул лишнего.

— Ага! — Риверов торжествующе поднял указательный палец. — А я просто подумал, что ты идиот, который верит во всякую западную чушь. Видишь, не совпало! Твоя наука врёт!

Марк усмехнулся, проходя мимо них. Эти двое вечно препирались, как кошка с собакой, но работали слаженно, когда доходило до дела. Он подошёл к двери с табличкой «Капитан Харитонов В.С.» и постучал.

— Входи, не заперто! — донеслось изнутри.

В кабинете капитана Харитонова пахло виски — не советским, а каким-то импортным, контрабандным, — и злостью. Сам капитан, грузный мужчина лет пятидесяти с седым ёжиком волос, глубокими залысинами и вечно недовольным выражением лица, сидел за массивным столом, заваленным папками, и изучал какие-то бумаги, держа в одной руке дымящуюся папиросу. Перед ним стояла гранёная стопка с янтарной жидкостью и надкушенный бутерброд с докторской колбасой на газете.

— Присаживайся, — буркнул он, не поднимая глаз и кивая на стул напротив. — Как твой желудок? Поправился? Или опять «грипп»?

— Поправился, товарищ капитан, — ровно ответил Марк, садясь на жёсткий венский стул.

— Ну-ну, — Харитонов поднял на него тяжёлый взгляд, и в его маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнуло что-то похожее на сарказм. — Я, знаешь ли, тоже иногда болею. Но как-то умудряюсь на работу приходить. Даже с температурой. Даже когда жена пилит. А ты у нас молодой, здоровый, а уже по больничным бегаешь. Нехорошо, Беликов. Не по-коммунистически.

Марк промолчал, понимая, что любые оправдания только разозлят капитана ещё больше. Харитонов затянулся папиросой, выпустил облако дыма в потолок и затушил окурок в пепельнице, полной таких же.

— Ладно, не об этом. — Он придвинул к себе одну из папок, раскрыл её. — У нас тут новое дело. Сегодня ночью ограбили склад на улице Чкалова. Взяли ящики с вином — «Хванчкара», между прочим, коллекционная, для какого-то спецраспределителя. Охрана, как всегда, ничего не видела, спала на посту. Возьмёшься?

— Возьмусь, — кивнул Марк, хотя мысли его всё ещё витали вокруг утренней встречи.

— Вот и отлично. Доклад жду к вечеру. И без фокусов, Беликов. — Харитонов ткнул толстым пальцем в стол, отчего стопка с виски покачнулась. — В прошлый раз ты мне чуть свидетеля не угробил своими методами допроса. Еле отписались потом.

— Свидетель сам был пьян в стельку и полез в драку, товарищ капитан. Я защищался.

— Мне плевать, что он там делал. Делай работу аккуратно. По инструкции. Без самодеятельности. И запомни: ещё одна жалоба — и я тебя лично отправлю участковым в горный район. Будешь там коз пасти и самогонщиков ловить. Понял?

— Понял, товарищ капитан.

— Свободен.

Марк вышел из кабинета, чувствуя, как внутри закипает привычная злость. Харитонов никогда не упускал случая напомнить, кто тут главный, и никогда не верил в чутьё — только в факты, только в бумажки, только в отчёты. «План по раскрываемости» и «социалистическая законность» были для него священными коровами, а живое оперативное чутьё — ересью.

В общем зале уже было шумно. Подошла дневная смена: кроме Томина и Риверова, появились ещё несколько оперативников, следователь прокуратуры Михеев — сухой, желчный мужчина с портфелем, набитым делами, — и участковый инспектор из района порта, толстый, одышливый капитан Глушко, который пришёл «согласовывать мероприятия». В воздухе висел привычный шум: стук машинок, треск раций, обрывки телефонных разговоров, чей-то смех, чьи-то ругательства.

Марк сел за свой стол, разложил бумаги по ограблению склада, но мысли то и дело возвращались к утру. К тем двоим. К переулку. Куда исчез коренастый? Что он там делал? Почему испугался, увидев удостоверение? Или не испугался, а просто ушёл по своим делам?

— Беликов! — окликнул его лейтенант Сидоров, высунувшись из радиорубки. — Тут звонок, срочный! Гражданин сообщает об ограблении! Говорит, напали на каких-то музыкантов, отобрали сумки, стреляли!

Марк мгновенно подобрался, все посторонние мысли вылетели из головы.

— Что за ограбление? Где?

— На Приморском бульваре, угол Девятой линии. Какая-то группа возвращалась с выступления из ресторана «Арагви». На них напали двое, отобрали сумки и инструменты. Гражданин говорит, слышал крики и выстрелы, видел, как убегали. Звонил из телефона-автомата, назвался, но адреса не оставил.

Марк уже вставал, на ходу застёгивая пиджак и проверяя кобуру с пистолетом ТТ.

— Томин, Риверов, со мной! — крикнул он через весь зал. — Ограбление на Приморском. Свидетели есть. Поехали, живо!

Томин и Риверов мигом забыли про свои споры. Через минуту они уже спускались по лестнице во двор, к служебной стоянке. Марк сел за руль своего «Москвича-401» — казённой машины, выделенной отделу, — а напарники устроились сзади. Мотор взревел, и машина, подпрыгивая на булыжниках, выехала со двора и рванула по улице Ленина в сторону моря.

— Что за музыканты? — спросил Риверов, пристёгиваясь и хватаясь за поручень.

— Пока не знаю. Говорят, возвращались с выступления из ресторана. Возможно, там играли на свадьбе или банкете. — Марк крутил руль, лавируя между телегами, грузовиками и редкими легковушками. — Ограбление среди бела дня, стрельба… это серьёзно.

— Музыканты… — задумчиво протянул Томин. — Может, конкуренты? Или просто уличные грабители? В портовом районе сейчас много приезжих, всякой швали.

— Разберёмся на месте. Главное — успеть, пока свидетели не разбежались.

Машина вылетела на Приморский бульвар. Здесь, у самого моря, воздух был другим — более свежим, пропитанным солью и йодом, но всё равно влажным и душным. Бульвар был залит утренним солнцем, пальмы отбрасывали длинные тени, на лавочках уже сидели первые отдыхающие — курортники в белых панамах, мамаши с колясками, старики с газетами. И посреди этой идиллической картины, у тротуара, возле входа в небольшой сквер, толпились люди.

Марк резко затормозил, едва не задев бампером чугунную тумбу. Они выскочили из машины.

У тротуара, прижимаясь к стене облупленного двухэтажного дома с вывеской «Аптека», сидели люди. Точнее, сидели трое, а четвёртый лежал на асфальте, и вокруг него уже суетились двое в белых халатах — медики с носилками. Остальные — четверо или пятеро — стояли кучкой, обнимая друг друга, кто-то плакал, кто-то просто смотрел в одну точку невидящими глазами. На земле валялись футляры от музыкальных инструментов — скрипки, кларнета, трубы, — рассыпанные ноты, перевёрнутый металлический стул, который, видимо, вынесли из ресторана. Чуть поодаль блестела лужица — пролитый кофе из опрокинутого термоса. И ещё одна лужица, тёмно-красная, растёкшаяся по серому асфальту.

— Господи, — выдохнул Риверов, вылезая следом. — Тут что, война была?

Томин уже бежал к медикам, на ходу доставая блокнот и карандаш. Марк направился к группе музыкантов. Они были в одинаковых чёрных брюках и белых рубашках — видимо, сценическая форма. У всех рубашки были помяты, в крови, у кого-то разорван рукав, у кого-то расстёгнут ворот. На лицах — испуг, боль, растерянность.

— Милиция, — Марк показал раскрытую красную книжечку. — Кто здесь старший?

Высокий худой мужчина лет тридцати пяти, с разбитой губой и заплывающим глазом, поднял на него мутные глаза. Он прижимал к груди футляр от саксофона, пальцы его дрожали, на костяшках — ссадины.

— Старший… — он попытался усмехнуться, но вышла жалкая гримаса, и разбитая губа снова начала кровоточить. — Был старший. Это Яков там лежит. Наш кларнетист. Ему теперь всё равно.

— Как вас зовут?

— Семён. Семён Дубровский. Я саксофонист. Мы играли в ресторане «Арагви» на свадьбе, у какого-то начальника из Тбилиси.

— Расскажите подробно, что случилось.

Семён судорожно вздохнул, провёл рукой по лицу, размазывая кровь и пот.

— Мы играли в «Арагви» с десяти вечера до трёх ночи. Свадьба была большая, гостей человек сто. Закончили, собрали инструменты, вышли. Яков нёс кассу — наш гонорар за всю неделю, мы всегда складываемся и потом делим. Там было около трёх тысяч рублей, может, больше. Мы шли к стоянке, там, за углом, на улице Грибоедова, наша машина — старенький «Москвич», на нём всё оборудование возим. И тут… — он запнулся, сглотнул, перевёл дыхание. — Из переулка выскочили двое. В масках — на лицах какие-то тряпки, не разобрать. Один с пистолетом, у второго то ли нож, то ли кастет — не знаю. Закричали: «Сумки на землю, быстро, а то стреляем!» Мы растерялись. Яков попытался бежать — он парень горячий, решил, что успеет добежать до машины. А этот, с пистолетом… выстрелил. Прямо в спину. Яков упал, даже не вскрикнул.