Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 3)

---

Рассвет в Батуми наступал неохотно, словно ленивый гуляка, которого пытаются вытолкать из духана после закрытия. Сначала небо над морем наливалось бледно-лиловым, потом сквозь дымку, висевшую над городом, проглядывал оранжевый край солнца, и город начинал потеть. Влажность поднималась вместе с солнцем, обволакивая пальмы, вывески на грузинском и русском языках, помятые машины у тротуаров липким одеялом. Крики чаек смешивались с гудками буксиров в порту и первыми ударами рынка — где-то уже начинали торговать зеленью, сыром и свежей рыбой.

В четыре сорок пять утра, когда большинство нормальных людей ещё видели десятые сны, а ночные гуляки только начинали искать, где бы приклонить голову, в дешёвом многоквартирном доме на углу улицы Кутаисской и переулка Грибоедова горел свет в окне третьего этажа. Окно было распахнуто настежь, но даже сквозняк не спасал от духоты, наполненной запахом сырости, плесени и дешёвого вина.

В комнате, обставленной казённой мебелью — железная кровать с панцирной сеткой, колченогий стол, два стула и платяной шкаф с облупившимся лаком, — двое мужчин сидели за шатким карточным столиком. На столе, кроме двух пустых гранёных стаканов и переполненной окурками пепельницы, горой возвышались пачки советских рублей — мятые, перетянутые аптечными резинками, кое-где торчали уголки купюр разного достоинства: красные тридцатки, синие пятерки, зелёные трёшки. Деньги были не новенькие, не из банка — такие пахнут потом, кровью, рыбой и чужим отчаянием.

Тот, что сидел слева, был долговязым, с длинными нервными пальцами, которые постоянно что-то перебирали — то папиросу «Беломор», то край пачки. На носу у него сидели очки в тонкой металлической оправе, стёкла которых то и дело запотевали от духоты. Звали его Витя, а в узких кругах он был известен как Витя-Бухгалтер за свою любовь к подсчётам и аккуратность в делах. Второй — коренастый, с бычьей шеей, выпирающей из ворота застиранной тельняшки, и маленькими глазками, которые, казалось, никогда не моргали. Его звали Толя, но все называли Толя-Лом — за характер и манеру ведения переговоров.

Витя аккуратно раскладывал перед собой несколько пачек, словно раскладывал пасьянс «Косынка». Толя просто сгребал их в кучу, не считая, и засовывал в брезентовый мешок.

— Слушай, Витя, — Толя загасил окурок в пепельнице, где уже дымилась целая рота таких же, и тут же прикурил новую папиросу. — Я тебя умоляю, хватит с ними в игры играть. Просто скажи: сколько?

— Сто двенадцать, — не глядя, ответил Витя, продолжая перебирать пачки и делая пометки огрызком химического карандаша на клочке обёрточной бумаги. — Сто двенадцать тысяч рублей. Плюс-минус погрешность на те пачки, что ты уже успел помять своими граблями.

— Мои грабли, между прочим, эти деньги и принесли, — беззлобно огрызнулся Толя, потирая костяшки, сбитые в недавней драке. — Ладно, хорош считать. Куда их теперь? Не в сберкассу же нести.

— В сберкассу? — Витя поправил очки, смерив напарника взглядом, каким смотрят на нашкодившего щенка. — Толя, ты гений. Придём в сберкассу, скажем: «Здравствуйте, мы неизвестные личности с мешком наличных, положите нам на сберкнижку, пожалуйста». Нас там уже милиция будет ждать раньше, чем мы очередь займём. Или, что хуже, ОБХСС.

— А я что? Я ничего, — Толя поднял руки, демонстрируя ладони. — Я просто спросил. Думать — это по твоей части. Я — человек простой. Сказали взять — взял. Сказали принести — принёс. Теперь твоя очередь говорить, что дальше.

Витя вздохнул, потёр переносицу, на которой от очков осталась красная вмятина. Очки съехали набок, он поправил их нервным движением.

— Значит, так. Хранить здесь нельзя. Квартира съёмная, на подставных лиц — тётку какую-то записали, которая уже год как в Тбилиси уехала. Рано или поздно хозяин нагрянет, или соседи стукнут — а здесь стукачей больше, чем мух на рынке. В машине — летом жара, резина на колёсах плавится, не то что деньги. Запах пойдёт, да и менты тормознут — сразу вопросы: откуда такие суммы? Надо найти место, где никто не будет искать, но мы сможем забрать в любой момент.

— Тайник? — оживился Толя, и его маленькие глазки заблестели. — Я знаю одно место. У меня друг держит гараж на улице Чаоби…

— Нет, — отрезал Витя, даже не дослушав. — Друзья — это первые, кто сдаст, когда припрёт. Или когда узнают, сколько там. Или когда им предложат срок скостить. Нет. Надо нейтральное. Ничейное. Чтобы ни одна собака не догадалась.

Он встал, потянулся, хрустнув суставами, подошёл к окну, отдёрнул грязную занавеску, сшитую из старой простыни. Внизу уже начинала просыпаться улица. Где-то загремел мусоровоз — редкая для Батуми машина, — где-то истошно закричал осёл, привязанный к тележке молочника.

— Смотри, — Витя указал вниз, на узкий переулок, уходивший в сторону порта. — Видишь тот переулок, за рестораном «Риони»?

Толя подошёл, встал рядом, едва не задев плечом косяк. Захрустела под ногами рассыпанная шелуха от семечек и мелкий мусор.

— Ну?

— Там есть старый ледник. Ещё с тех времён, когда ресторан свой лёд делал для хранения рыбы. Сейчас заброшен, никому не нужен. Я вчера специально проверил: пол там двойной, под досками яма — глубокая, сухая. Заложить туда — сто лет не найдут. Даже если будут искать.

— А если ресторан решат сносить? — Толя нахмурился, наморщив низкий лоб.

— Не решат. У него хозяин сидит за хищения в особо крупных. Документы зависли в суде, процесс идёт уже второй год. Ещё года два точно никого не будет, — Витя говорил уверенно, как человек, который привык просчитывать всё на три хода вперёд. — Я у проверенных людей узнавал.

Толя почесал затылок, переваривая информацию.

— А упаковать как? В кульки? Крысы съедят. Тут их — тьма.

— Толя, иногда ты меня удивляешь. Не крысы, а мыши. Но я подумал, — Витя подошёл к своему саквояжу из потёртой коричневой кожи, вытащил оттуда свёрток. — Клеёнка, вощёная бумага — у меня знакомый в аптеке работает, достал, — старые газеты «Правда» и «Батумский рабочий», и сверху — мешки из-под цемента, которые я вчера стащил со стройки на Приморском. Ни одна крыса не прогрызёт, запаха не будет. Мы заложим, присыплем землёй, досками закроем — вообще никто не догадается.

Толя уважительно присвистнул, отчего в тишине комнаты звук получился особенно громким.

— А ты голова, Витя. Я всегда говорил. Ладно, давай упаковывать, пока солнце не встало совсем. И надо валить отсюда. Чуйка у меня нехорошая. Снилось сегодня, что зубы выпадают.

— Чуйка у тебя, Толя, только на выпивку и на баб, — усмехнулся Витя, но спорить не стал. — Давай работаем.

Они начали упаковывать деньги. Процесс был отлажен: Витя делил пачки на равные стопки, заворачивал в вощёную бумагу, потом в клеёнку, потом в газеты — так, чтобы не было видно, что внутри. Толя утрамбовывал готовые свёртки в цементные мешки, завязывал бечёвкой сложным узлом, который когда-то выучил в порту. Работали молча, сосредоточенно. Слышно было только шуршание бумаги, тяжёлое дыхание Толи да далёкие крики петухов, возвещавших о наступлении нового дня.

Когда первые лучи солнца, пробившись сквозь грязное окно, заиграли на пыльных половицах, всё было готово. Три увесистых цементных мешка стояли у двери, ничем не примечательные, будто строительный мусор, который забыли вынести.

— По одному понесём, — скомандовал Витя, вытирая пот со лба несвежим носовым платком. — Я первый, ты через минуту. Не вместе, чтобы внимания не привлекать. Встречаемся у входа в ледник.

— А если кто спросит, чего тащим? — Толя с сомнением посмотрел на мешки. — В шесть утра-то.

— Спросят — скажем, цемент для ремонта везём. Или что помогаем знакомому стройку делать. Кто будет проверять? Милиция в такую рань спит. — Витя подхватил один мешок, крякнул от тяжести. — Чёрт, тяжёлые.

— Сто двенадцать тысяч, брат, они всегда тяжёлые, — философски заметил Толя, закуривая новую папиросу и глядя, как напарник, согнувшись под тяжестью, выходит в коридор.

---

Марк Беликов очнулся от того, что кто-то настойчиво долбил ему в висок. Сначала он подумал, что это сосед за стеной, вечно пьяный инвалид войны дядя Коля, забивает гвоздь в стену в шесть утра. Потом понял, что звук — внутри его собственной головы. Он попытался открыть глаза и обнаружил, что веки налиты свинцом. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала стая бездомных кошек — сухость, горечь и привкус металла. Он лежал на чём-то жёстком и неровном.

Медленно, с титаническим усилием, он приподнялся на локте. Мир вокруг качался, как палуба корабля в шторм, но это был не вчерашний хмель, а что-то другое — более глубинное, тошнотворное. Булыжники мостовой. Он лежал на тротуаре, прислонившись спиной к шершавой стене старого склада с выцветшей надписью «Главрыбсбыт». Над головой нависала ржавая пожарная лестница, увитая виноградом, с которой свисали грязные верёвки и чьё-то бельё.

— Какого чёрта… — прохрипел Марк, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся откуда-то издалека.

В голове всплывали обрывки: духан «У Вахтанга», Лёва с его «Победой», бокс по телевизору, стычка с хулиганами у выхода… потом он шёл домой, думал о Яшке, о пляже. И воспоминания обрывались, как плёнка в кинопроекторе. Он пытался вспомнить, как дошёл до этого переулка, как упал, и не мог. Последнее, что помнил — мысль о том, что завтра он не идёт на работу, и тёплые, почти детские, воспоминания о друге.