Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 4)

Марк сел, ощупал карманы. Бумажник — старый, потёртый, с фотографией матери, — был на месте. Часы «Победа», подарок на день рождения от всего отдела, тоже. Он проверил голову — шишек нет, крови нет, только волосы слиплись от пота и пыли. Просто вырубился, как свет в квартире после неуплаты за электричество. От усталости? От выпитого? Не похоже. Он пил и больше, и всегда доходил до кровати — ноги сами приносили, тело помнило дорогу. А тут — бац! — и отключился посреди улицы, в двух шагах от дома.

Он посмотрел на часы. Четыре пятьдесят две. Он провалялся на булыжниках часа четыре? Господи, хорошо хоть не ограбили и не прирезали. В Батуми такое запросто — утром найдут тело в переулке, и никто ничего не видел, не слышал.

Марк поднялся, держась за стену, отряхнул пиджак. Ткань была влажной от росы, на спине — грязное пятно, на коленях — пыль. Он чертыхнулся. Хорошо, что дома есть сменный костюм, хоть и старый, но чистый.

До дома оставалось минут двадцать пешком, если идти дворами. Он двинулся вперёд, чувствуя, как каждая мышца ноет, а в висках стучит маленький отбойный молоток. Ноги несли его почти на автомате, пока он перебирал в памяти вчерашнее.

«Я точно вырубился. Но почему? Может, давление? Или просто перебрал с чачей? Лёва бы сказал: „Стареешь, Марк“. Чёрт».

Он свернул на улицу Ленина. Улица уже просыпалась: загремели первые ставни магазинов, проехала телега с бидонами молока, запряжённая осликом, где-то истошно лаяла собака, а из окон доносились звуки утреннего радио — гимн Советского Союза, сменявшийся бодрым голосом диктора, сообщавшего о трудовых подвигах.

И тут из подъезда обшарпанного трёхэтажного дома напротив, с облупившейся лепниной и следами пуль на фасаде — память о боях за город в Гражданскую, — вышли двое. Один — долговязый, в очках, с большим кожаным саквояжем в руке. Второй — коренастый, с бычьей шеей, нёс два объёмистых кожаных чемодана, старых, перетянутых ремнями. Они о чём-то тихо переговаривались и, не глядя по сторонам, почти столкнулись с Марком.

Долговязый задел его плечом, от неожиданности чуть не выронив саквояж. Марк успел заметить, что из-под крышки саквояжа торчит уголок клеёнки, испачканной чем-то серым — цементом или извёсткой.

— Ох, пардон, — быстро бросил долговязый, скользнув взглядом по лицу Марка. Взгляд был цепкий, оценивающий, но без агрессии. На секунду их глаза встретились, и Марк заметил, как долговязый напрягся, будто узнал в нём кого-то. Или просто испугался. За стёклами очков его зрачки сузились.

— Ничего, — автоматически ответил Марк, посторонившись. Но в этот момент из его кармана что-то выпало и звякнуло о булыжник. Он наклонился и поднял удостоверение — красную книжечку с гербом СССР и надписью «Министерство внутренних дел». Видимо, зацепилась за подкладку и выскользнула, когда он отряхивался. Не придав происходящему значения, он сунул книжечку обратно.

Коренастый даже не обернулся, просто прошёл мимо, тяжело ступая и сопя, как загнанный бык. Они двинулись в сторону парковки, где стоял тёмный трофейный «Хорьх» с потускневшей чёрной краской и заляпанными грязью номерами.

Марк проводил их взглядом. Странная парочка для шести утра. Слишком много багажа. Слишком нервный долговязый. Но мало ли в Батуми подозрительных типов? Он сам был опером и знал, что полгорода ходит подозрительное — контрабандисты, спекулянты, валютчики, беглые уголовники. Но сейчас у него не было ни сил, ни желания ввязываться. Он хотел домой, в душ и в постель.

Он пошёл дальше. Через пять минут он уже поднимался по скрипучей лестнице своего дома на улице Ленина, 27. Квартира — точнее, комната в коммуналке на втором этаже — встретила его привычным запахом пыли, старых газет, подгоревшей каши из общей кухни и одиночества.

Марк скинул пиджак, бросил его на спинку продавленного кресла. Разделся до трусов, прошёл в ванную — крошечную комнатку с облупившейся эмалированной ванной, ржавыми подтёками на стенах и вечно капающим краном. Вода была чуть тёплой, но это было лучше, чем ничего. Он стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как уходит напряжение, как отпускает спину, ноет каждая мышца. Мысли ворочались лениво, как медведи в берлоге.

Те двое с чемоданами… Что-то в них было не так. Может, взгляд? Слишком быстрый, слишком изучающий. Или саквояж, который долговязый прижимал к себе, как любимую женщину. Не похоже на обычных туристов или приезжих командированных. Туристы в этой дыре? Вряд ли. Скорее, местные дельцы, крутят какие-то тёмные делишки.

Он выключил воду, наскоро вытерся вафельным полотенцем и прошёл в комнату. Достал из шкафа свежую рубашку — голубую, с коротким рукавом, — брюки, галстук. Форма оперативника не требовала строгой униформы, но Марк любил выглядеть опрятно. Это помогало держать дистанцию с теми, кого допрашивал, и создавало иллюзию контроля.

Одевшись, он бросил взгляд на себя в мутное трюмо, стоявшее в углу. Под глазами мешки, на подбородке щетина, а голова просто раскалывается. Надо будет побриться перед работой, но сначала — таблетку. Аспирин бы сейчас, и побольше.

Ключи от машины лежали на тумбочке. Марк взял их, вышел в коридор, стараясь не разбудить соседей — семейство Абесадзе с тремя детьми, вечно орущими по утрам, и старуху Полину, которая подслушивала у дверей. Запер дверь на ключ и начал спускаться по лестнице.

На втором этаже он снова подумал о тех двоих. Почему они его зацепили? Может, просто паранойя после неудачной ночи? Но чутьё — та самая штука, которая не раз спасала ему жизнь на службе, — зудело где-то под ложечкой, настойчиво и неприятно.

Во дворе, под навесом из выцветшего брезента, натянутого между двумя старыми акациями, стоял его автомобиль — чёрная «Волга» ГАЗ-21, недавно приобретённая по случаю у какого-то партийного работника, уезжавшего на повышение в Москву. Марк купил её год назад, спустив почти все сбережения и влезши в долги. Это была его единственная настоящая страсть, предмет гордости и зависти соседей. Он мог часами слушать, как урчит мотор, чувствовать вибрацию руля, протирать хромированные детали до блеска.

Он сел за руль, повернул ключ зажигания. Двигатель ожил с довольным рычанием, выбросив клуб сизого дыма. Марк вырулил со двора, едва не задев бампером покосившийся забор, и направился к заправке на углу улицы Куйбышева, где старый Ашот работал уже лет двадцать и знал всё про всех.

Солнце уже поднялось, заливая улицы жёлтым светом и превращая лужи от ночного дождя в зеркала. Становилось жарко. Марк припарковался у колонки — старой, ручной, с мерным цилиндром, — и заглушил мотор. Из будки, обитой жестью, вышел Ашот — невысокий, сухонький армянин в промасленном синем комбинезоне и кепке-аэродроме. Его лицо, похожее на печёное яблоко, расплылось в улыбке, обнажив прокуренные зубы.

— Товарищ Беликов! Рано сегодня. Или поздно? — Ашот хитро прищурился, вытирая руки ветошью.

— И то, и другое, Ашот, — Марк вышел из машины, потянулся, хрустнув позвоночником. — Полный бак, пожалуйста. И проверь масло.

— Сделаем, дорогой, — Ашот взял шланг, вставил в горловину и начал качать рычагом. — Что-то ты помятый сегодня. Снова ночная смена? Или гулял с Лёвой?

— Типа того, — Марк потёр висок, где всё ещё пульсировала боль. — Переработал.

Ашот понимающе хмыкнул, покосившись на пятна на рубашке Марка и мятый пиджак на заднем сиденье, но комментировать не стал. Он вообще был человеком тактичным, знал, когда можно спросить, а когда лучше промолчать — качество, выработанное годами жизни при разных властях.

— А я вчера вечером радио слушал, — Ашот завёл привычную утреннюю болтовню, не прекращая качать бензин. — Передавали про новый план по развитию курортов. Обещают Батуми сделать всесоюзной здравницей. Санатории, гостиницы, туристы со всей страны. Как думаешь, прокатит?

— Не знаю, Ашот, — Марк достал папиросы, закурил, прислонившись к горячему капоту. — Сочи — это уже здравница, а у нас пока что порт и… специфический колорит. Может, и прокатит. Только я что-то сомневаюсь, что туристы поедут туда, где в переулках стреляют и по ночам людей грабят.

— Э, товарищ Беликов, — Ашот укоризненно покачал головой, вынимая шланг и проверяя щупом масло. — Стреляют везде. В Тбилиси стреляют, в Москве стреляют, даже в Ленинграде, говорят, неспокойно. У нас хоть тепло и фрукты дёшевы. Туристу главное — чтобы море тёплое, вино дешёвое и девочки красивые.

— Твоя правда, — усмехнулся Марк, выпуская дым в уже начинающее припекать солнце.

Ашот проверил масло, удовлетворённо кивнул, вытер щуп.

— Масло в норме. Давление хорошее. Бережёшь ты её, товарищ Беликов. Это правильно. Машина — как женщина, любит ласку и уход. — Он вытер руки ветошью, хитро посмотрел на Марка. — А что это ты такой задумчивый сегодня? Случилось что? Или опять твоя работа?

— Да нет, — Марк затянулся. — Просто утром парочку странных типов видел. С чемоданами. В шесть утра из обшарпанного дома на Ленина выходят. Лица незнакомые, нервные.

Ашот пожал плечами, прикуривая свою трубку с ароматным табаком.

— Мало ли сейчас народу шастает. Грузины из деревень, армяне, греки, турки — кого только нет. Беженцы, спекулянты, моряки с пароходов. Может, новые жильцы въехали, вещи перевозят. А что, на бандитов похожи?