Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 2)

— Уехал, — коротко ответил Марк и залпом опрокинул стопку чачи. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставив после себя теплоту и горечь. — Давай-ка ещё по одной. За Яшку.

Лёва понял, что ляпнул лишнего. Он хлопнул Марка по плечу своей тяжёлой ладонью — так, что тот чуть не клюнул носом в стол.

— Давай. За Яшку. Светлая ему память.

Они пили молча. Телевизор над стойкой теперь показывал какую-то программу с танцующими девушками в национальных костюмах — то ли молдавский ансамбль, то ли грузинский, было не разобрать из-за помех. Стрелка больших настенных часов, висевших над входом, неумолимо ползла к полуночи. В духане постепенно становилось тише: завсегдатаи расходились по домам, и только в углу, за столиком, скрытым от глаз перегородкой, шумно спорили о чём-то трое мужчин с внешностью портовых грузчиков.

Когда Марк в очередной раз попытался прицельно попасть папиросой в пепельницу — консервную банку из-под килек, — и промахнулся, Лёва решил, что на сегодня хватит.

— Всё, брат. Я пас, — Лёва поднялся, едва не опрокинув стул и задев головой низко висящую лампу. — Мне завтра утром впаривать страховку одной старой карге, которая видит лучше, чем я после двух бутылок. А живёт она в Чаоби, туда на моей «Победе» по колдобинам ехать и ехать. Надо выспаться.

— Ехать, — эхом отозвался Марк, с удивлением обнаруживая, что ноги стали ватными, а окружающий мир приобрёл какую-то зыбкость. Он взял себя в руки, бросил на стол несколько мятых купюр — щедро, с лихвой, — и поднялся.

Они вышли на улицу. Ночной Батуми встретил их стеной влажного тепла, которая была даже гуще, чем воздух в духане. Субтропическая духота обнимала город, как мокрое одеяло. Пахло морем, водорослями, разогретым за день асфальтом, цветущими магнолиями и отдалённо — жареными каштанами, которые продавали на углу днём. Где-то вдалеке играла музыка — из открытых окон доносились звуки патефона: кто-то слушал пластинку Утёсова, и его голос, хрипловатый и душевный, плыл над городом, смешиваясь с пьяными криками, визгом тормозов и гудками пароходов в порту.

У самого выхода, прислонившись к побитому «Москвичу-401» с мятым крылом, стояла троица парней в кожаных куртках — явно из тех, кто почувствовал себя хозяевами жизни после войны и теперь промышлял мелкими кражами, спекуляцией и вымогательством в порту. Один из них, с наглой рожей, прыщавым лбом и папиросой в углу рта, окинул Марка взглядом с ног до головы. Его дружки — один коренастый, с короткой бычьей шеей, второй высокий и худой, как жердь, — лениво переглянулись.

— Эй, фраер, — процедил прыщавый, сплёвывая на асфальт. — Часы не потеряй по дороге. А то за твою морду даже в ломбарде на Молдаванке пятака не дадут. Видать, из приезжих, да? Или из этих, из интеллигентов?

Лёва напрягся, сжав кулаки. Его широкие плечи развернулись, и он стал похож на медведя, готового к атаке. Марк остановился. В голове шумело, и внутри плескалась злость — та самая, глубинная, которая копилась годами: на несправедливость, на смерть Яшки, на собственную беспомощность перед системой, на жару, на этот проклятый город, который одновременно был и домом, и тюрьмой. Он сделал шаг к парню. Медленно, не отрывая взгляда от его глаз.

— Ты что-то сказал? — голос Марка был тихим и ровным. Страшным голосом.

Парень моргнул. Он ожидал или испуга, или агрессии, но не этого ледяного спокойствия. Взгляд Марка, привыкший замечать мельчайшие детали на месте преступления — окурок, сдвинутую занавеску, каплю крови на косяке, — сейчас просвечивал хулигана насквозь: дешёвые ботинки, явно краденые, грязные ногти, след от укола на сгибе локтя, трусость в глубине зрачков.

— Валите отсюда, — коротко бросил Марк. — Пока я не вспомнил, что я из милиции, и не проверил у вас документики. Уверен, что у кого-то из вас найдутся проблемы покрупнее, чем мои часы. А может, и приводы уже имеются.

Секунду висело напряжение. Лидер шпаны хотел что-то возразить — его рот приоткрылся, обнажив жёлтые зубы, — но двое других, поумнее, уже тянули его за рукава.

— Пошли, пошли, Серёга, — зашипели они. — Не связывайся. Это ж опер, сразу видно. Ещё прицепится, затаскает по участкам.

Троица нехотя растворилась в темноте, нырнув в подворотню, ведущую во дворы старого города. Лёва выдохнул с облегчением, и его плечи опали.

— Ну ты и псих, Марк. Их же трое было. И у того, прыщавого, в кармане явно что-то тяжелое лежало. Кастет, небось, или свинчатка.

— Трое трусов, — поправил его Марк, чувствуя, как адреналин выветривает остатки хмеля, делая мысли ясными и холодными. — Ладно, иди уже. Страховой магнат. Завтра увидимся.

— Точно довезёшь себя сам? Может, такси? Или давай я тебя подброшу, у меня «Победа» у духана стоит.

— Я в двух кварталах. На Ленина живу. Дойду. Проветрюсь.

Они попрощались, обменявшись крепкими рукопожатиями. Лёва полез в свою тёмно-синюю мечту, которая стояла у тротуара, блестя хромированными деталями в свете фонарей, а Марк зашагал по тротуару, засунув руки в карманы и чуть пошатываясь.

Город гудел. Мимо проносились редкие такси — «Победы» с шашечками, — сверкали витрины закрытых магазинов, в которых красовались манекены в одежде, недоступной простому смертному, и пылились консервные банки с крабами. На перекрёстке, под фонарём, целовалась парочка — он в форме моряка торгового флота, она в ситцевом платье в горошек. С каждым шагом мысли Марка утекали всё дальше от сегодняшнего вечера.

**Яшка.**

Запах свежего бетона на той стройке, куда они лазили втроём. Соленый ветер с моря, когда они сидели на пирсе, свесив ноги над водой, и врали друг другу про пойманную рыбу — каждый утверждал, что его бычок был размером с акулу. Мать Яшки, тётя Рая, которая всегда угощала их свежим печеньем, пахнущим корицей и домом — домом, которого у самого Марка толком и не было, потому что отец погиб на фронте в сорок втором, а мать надрывалась на двух работах, чтобы прокормить двоих детей. Тёплый, липкий песок на пляже в Махинджаури, где они гоняли тряпичный мяч, пока не падали от усталости, а потом лежали, глядя в высокое синее небо и мечтая о будущем.

Яшка смеялся громче всех. Яшка никогда не унывал. Даже когда его отца перевели в Богом забытый гарнизон на Дальнем Востоке, он писал письма, полные шуток и надежд. А потом он вернулся с той войны — не с фронта, а с какой-то своей, внутренней, — и перестал смеяться совсем. Марк вспомнил его глаза в последнюю их встречу, за неделю до гибели: пустые, как у стеклянной рыбы на прилавке рынка. Яшка что-то знал, что-то скрывал, но не говорил. А Марк, дурак, не настоял, не допытался. Думал, само пройдёт. Не прошло.

Почему он не смог ему помочь? Почему милиция не стала копать глубже? Кто закрыл дело, кто надавил на следователя? Эти вопросы, на которые не было ответов, впивались в виски острее любого похмелья. Марк поймал себя на мысли, что слишком много думает о прошлом. Наверное, это признак того, что настоящее не очень радует.

Он свернул в свой переулок — узкий, мощённый булыжником, с нависающими балконами, увитыми виноградной лозой. До койки в его комнате в коммуналке на втором этаже старого дома оставалось метров сто. Ноги гудели, голова приятно кружилась. Он поймал себя на мысли, что, несмотря на тоску по Яшке, этот вечер был хорош. Лёва — хороший друг, верный, настоящий. Драка не случилась. А завтра… завтра он не идёт на работу.

«Чёрт с ним, с этим отделением. С капитаном Харитоновым, который дышит перегаром мне в затылок. С бумажной работой, от которой руки сводит. Заслуженный выходной».

Он вспомнил, как утром звонил в отделение и хриплым голосом отрабатывал «желудочный грипп». Врать он умел. За пять лет работы оперуполномоченным уголовного розыска насмотрелся на врунов всех мастей — от мелких карманников до матёрых цеховиков — и сам научился неплохо.

«Не зря взял больничный. Точно не зря. Посплю до обеда, потом схожу…».

Мысли путались, склеивались в липкую ленту, как мухи на клейкой бумаге, что висела в духане у Вахтанга. Он не заметил, как остановился посреди тротуара, глядя на мутные звёзды, едва пробивавшиеся сквозь влажную дымку и кроны пальм, высаженных вдоль улицы ещё в начале века.

«…схожу на пляж. Давно не был на пляже. Ещё… ещё с Яшкой…».

Тёплая волна накрыла его с головой. Он почувствовал невероятную, всепоглощающую усталость. Не физическую — душевную. Усталость от города, от жары, от людей, от самого себя.

Марк сделал ещё шаг, потом второй. Мир качнулся. Он оперся рукой о шершавую стену какого-то склада — старого турецкого караван-сарая, переделанного под хранилище цитрусовых, — пытаясь удержать равновесие. Звёзды над головой поплыли в бешеном хороводе, сливаясь в светящиеся полосы.

«Надо дойти… дойти до кровати… всего ничего…».

Он задумался о том, что завтрашний день принадлежит только ему. Ни трупов, ни допросов, ни вранья. Только он и море. Это было так приятно, так правильно, так давно забыто.

Марк Беликов даже не понял, в какой момент его ноги подкосились. Он просто почувствовал, как булыжники мостовой стремительно приближаются к лицу, а в ноздри ударяет запах пыли и конского навоза. Последней мыслью, пронесшейся в голове, была: «Не зря. Точно не зря…».

Сознание погасло раньше, чем его тело коснулось земли. Он вырубился мгновенно, провалившись в глубокую, чёрную, бездонную пустоту, не успев даже испугаться.