Егор Восточный – Дело о часах с гравировкой (страница 1)
Егор Восточный
Дело о часах с гравировкой
Глава 1. Трезвый вечер
**Батуми, 1957 год. Район Старого порта. Духан «У Вахтанга».**
Воздух в духане «У Вахтанга» напоминал густое чахохбили — такой же пряный, слоистый и настоявшийся на всём, что в него когда-либо бросали. Лопасти потолочного вентилятора, ржавые и погнутые, с усилием разрезали эту взвесь, перегоняя с места на место запахи дешёвой чачи, кислого вина, мужского пота, прогорклого масла для волос «Шипр» и табачного дыма — того самого, что слоями, как копоть в печной трубе, оседал на липкой от времени клеёнке столов. Здесь курили всё: фабричный «Беломор», местный самосад, скрученный в обрывки газеты «Заря Востока», и даже ароматные турецкие сигареты, неизвестно какими путями попадавшие в этот портовый город.
За столиком у окна, откуда сквозь немытое стекло открывался вид на залитую неоном улицу Горького, сидели двое. Марк Беликов откинулся на спинку скрипучего венского стула, расстегнул верхнюю пуговицу прилипшей к телу рубашки — белой, с коротким рукавом, какую носили в этом городе все, кто хотел выжить в тропической духоте, — и ослабил узел галстука. Бежевый чесучовый костюм, сшитый ещё два года назад у портного Ашотика на Кутаисской, сидел на нём мешковато: за последний месяц он скинул, должно быть, килограммов пять, сам не зная почему. То ли от жары, то ли от мыслей, которые грызли его изнутри, не давая спать по ночам.
Напротив него развалился Лев Каменев, которого в городе все звали просто Лёвой. Лёва был похож на медведя, которого нарядили в человека: широкие плечи, крупная голова с ранними залысинами, вечно мокрая от пива нижняя губа и ручищи, способные согнуть подкову. Он работал страховым агентом в «Госстрахе» и ненавидел свою работу ровно настолько, чтобы пить каждый вечер. Но при этом умудрялся оставаться единственным человеком, с кем Марк мог молчать, не чувствуя неловкости, и говорить, не боясь, что его осудят. Их дружба, начавшаяся ещё в детстве на пыльных улицах старого Батуми, прошла через войну, эвакуацию, возвращение и теперь держалась на чём-то более прочном, чем просто общие воспоминания.
— Ты посмотри на это, — Лёва ткнул толстым пальцем в сторону маленького телевизора «КВН-49», который хозяин духана, Вахтанг Гогитидзе, водрузил на полку над стойкой, словно икону. Экранчик размером с почтовую открытку транслировал боксёрский поединок — чёрно-белые фигурки мельтешили, размахивая перчатками, а звук рябил помехами, напоминавшими шум прибоя. — Ты посмотри на этого клоуна! Он держит руки на поясе, как девка на выданье! Марк, ты же на бокс отдал пять лет жизни! Как ты можешь сидеть с таким лицом, будто мы смотрим на таблицу умножения?
Марк лениво повернул голову к экрану. Короткий удар, уход, клинч. На ринге двое парней делали вид, что ненавидят друг друга, хотя на самом деле просто отрабатывали гонорар. Где-то далеко, в Москве или Ленинграде, решались судьбы спортивных карьер, а сюда, в Батуми, доходило лишь эхо этого мира — через помехи телевизора и через воспоминания о зале на углу улиц Куйбышева и Пушкина.
— Я отдал пять лет жизни не боксу, Лёва, — Марк затянулся папиросой «Казбек», выпустил струйку дыма в сторону вентилятора, и та мгновенно рассеялась. — Я отдал их дяде Гиви и его вонючему подвалу на углу Куйбышева и Пушкина. Помнишь, где раньше турецкие бани были? А бокс… бокс — это просто способ, которым я пытался не сдохнуть от скуки в этом городе.
— Не сдохнуть от скуки? — Лёва фыркнул, обдав столик крошками сухого грузинского хлеба шоти. — Тебя послушать, так ты старик, от которого жена ушла. Тебе двадцать семь, у тебя красная книжечка в кармане, и ты можешь засадить любому хулигану с Молдаванки или из порта так, что его бабушка в Чиатуре икнёт. А ты сидишь, киснешь, как простокваша на солнце.
— Засадить — это не профессия. Это печальная необходимость, — Марк поймал взгляд официантки, молодой гречанки с грустными глазами, которую звали Фотиния, и показал два пальца: повторить. Та кивнула, исчезла за стойкой и через минуту вернулась с двумя гранёными стопками мутноватой чачи и тарелкой нарезанного лимона. — Вот смотри. Тот, в красных трусах, что справа. Он пропустит апперкот через минуту. Смотри.
Лёва уставился в экран, забыв про пиво в своей кружке — «Жигулёвское», привезённое откуда-то с севера и потому ценившееся здесь особо. На ринге боксёр в синих трусах сделал ложный замах, парень в красных дёрнулся, открыв подбородок, и ровно через минуту, словно по заказу, тяжёлая перчатка встретилась с его челюстью. Красные трусы рухнули на настил, как мешок с мандаринами, которые осенью грузят в порту.
— Чёрт! — Лёва восхищённо хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть стопки и расплескав часть чачи. — Как ты это делаешь? Ты что, ставишь на них? Ты же мент! Это нечестно!
— Я не ставлю. Я просто вижу, — Марк пожал плечами, принимая свежую стопку от Фотинии. — Он уставал. Он начал дышать ртом ещё во втором раунде. Когда человек дышит ртом, он думает хуже. А когда он думает хуже, он ждёт, когда закончится раунд, а не защищает голову. В этом весь бокс.
— В этом вся жизнь, — философски заметил Лёва, допивая своё пиво. — Ты слишком много анализируешь, Марк. Ты когда-нибудь пробовал просто жить? Ну, знаешь, как все? Жениться, завести собаку, купить домик в Махинджаури, чтобы по выходным копаться в саду, выращивать мандарины и слушать, как жена пилит тебя за то, что ты опять забыл починить крышу?
— Чтобы копаться в саду, надо иметь жену, которая будет пилить меня за то, что я его не копаю, — усмехнулся Марк, но усмешка вышла кривой. — Нет уж. С меня хватит моего участка. Там, по крайней мере, трава не растёт. Один песок, битый кирпич да окурки.
— А ты переезжай к нам в Зелёный Мыс, — Лёва оживился, и его глаза заблестели. — У нас там тишина. Соседи — приличные люди, инженеры, врачи, учителя. Никто никого не режет по ночам. Утром встаёшь — птички поют, море шумит, воздух — мёд.
— И что мне там делать? Сидеть на веранде, пить компот и ждать, когда у кого-нибудь из этих «приличных людей» спёрли велосипед или вынесли ковры из квартиры? Нет, спасибо. Я люблю, когда город дышит мне в лицо перегаром, мазутом и жареным луком. Это честно, по крайней мере.
Разговор тёк медленно, как смола в летний зной. Они вспомнили старых знакомых: одноклассника Сандро, который стал капитаном дальнего плавания и теперь возил из Египта хлопок, но спился в первом же рейсе; учительницу математики, строгую Нину Георгиевну, которая, как оказалось, во время войны прятала у себя еврейскую семью и сама чудом избежала расстрела; поругали председателя горисполкома, который обещал построить новый водопровод, но уже третий год ограничивался покраской заборов. Обсудили новую машину Лёвы — тёмно-синюю «Победу», которую он приобрёл по случаю у какого-то военного, уезжавшего служить на Дальний Восток.
— …а она мне говорит: «Товарищ Каменев, если я умру от рака, моя дочь получит выплату?» Я говорю: «Гражданочка, если вы умрёте от рака, ваша дочь получит столько денег, что сможет купить себе кооперативную квартиру в Тбилиси». А она: «А если меня трамвай переедет?» Я говорю: «Гражданочка, если вас трамвай переедет, то тут уже вступает в силу пункт три дробь четыре…»
— Лёва, — перебил его Марк, глядя в окно на проезжающий мимо видавший виды грузовик «ЗИС-5» с облупившейся зелёной краской. В кузове, на мешках с цементом, сидели рабочие в выцветших гимнастёрках. — А ты помнишь, как мы в детстве лазили на стройку на Приморском бульваре? Где сейчас гостиница «Интурист»?
Лёва замер с открытым ртом, на полуслове про выплаты и пункты.
— На стройку? — переспросил он, и его лицо вдруг стало серьёзным, утратив обычную весёлость. — Это когда нам было… лет по десять? Ты, я и Яшка?
— Ага.
— Ещё бы я не помнил. Яшка тогда сорвался с балки, чуть руку не сломал. А ты его поймал за шиворот, как котёнка. Боже, Марк, я думал, нам тогда всыплют по первое число. А пришёл прораб, такой здоровенный дядька с усами, посмотрел на нас, дал Яшке яблоко и сказал, чтобы мы валили, пока он не вызвал милицию. — Лёва хохотнул, но потом посерьёзнел ещё больше. — А где он сейчас, Яшка? Я его сто лет не видел.
Марк промолчал. Яша Кротов. Его лучший друг детства. Они вместе ловили рыбу с пирса в порту, вместе получили свои первые синяки в драке с мальчишками из квартала напротив — армянскими ребятами, которые считали, что улица Кутаисская принадлежит им, — вместе мечтали уехать из Батуми в Москву, в Литературный институт или во ВГИК, стать знаменитыми. А потом Яша уехал. В сорок пятом. Не воевать — война уже кончилась, — а на Дальний Восток, куда его отца-военного перевели по службе. Вернулся он через два года совсем другим. Молчаливым, дёрганым, с пустым взглядом. Говорили, он попал в какую-то мутную историю с контрабандой, связался с плохой компанией. А ещё через год его нашли в переулке за портом, с пулей в затылке. Ограбление, сказали тогда в милиции. Марк, который только начинал свою карьеру в уголовном розыске, не поверил ни на секунду. Но дело закрыли — «за отсутствием состава преступления и подозреваемых». Слишком много было таких «глухарей» в те годы, слишком много людей исчезало в портовой круговерти.