Егор Пушкарев – Эфир строгого режима (страница 5)

Аврора же каждый эфир проживала как маленькую жизнь. Игорь наблюдал за ней боковым зрением. Она действительно пропускала через себя каждую строчку. Когда в четверг они читали срочную сводку о сорванной забастовке на мебельной фабрике, где рабочие якобы «добровольно отказались от протестов после разъяснительной беседы», на её глазах выступили настоящие слезы умиления от осознания единства народа. Игорь тогда лишь едва заметно сжал челюсти. Он прекрасно знал, как выглядят «разъяснительные беседы» в подвалах управления безопасности – отец пару раз вскользь упоминал об этом за ужином.

В пятницу вечером, после финального выпуска, напряжение недели наконец отпустило ньюсрум. Журналисты потянулись к выходу, переговариваясь о планах на выходные.

Игорь сидел в пустой гримерной, стирая с лица плотный слой телевизионного тонального крема. В зеркале отражалось уставшее, повзрослевшее лицо. За эти пять дней он не просто освоил профессию. Он стал соучастником. Каждое слово, произнесенное в эфире, оседало внутри невидимым слоем пепла.

– Хорошая была неделя, Игорь, – Аврора заглянула в приоткрытую дверь. Она уже переоделась в свое обычное, простое платье, сняла студийный макияж и снова стала похожа на девчонку из соседнего двора. – Абиджан сказал, что рейтинги вечернего блока поползли вверх. Народ нам верит.

– Да. Верит, – эхом отозвался Игорь, бросая испачканный в тоне ватный диск в мусорную корзину.

– Вы домой? У вас, наверное, семья ждет, чтобы отпраздновать первую неделю? – она тепло улыбнулась.

– Мать ждет, – Игорь поднялся и накинул пиджак. – Отца… часто не бывает дома по вечерам. Работа.

– Передавайте ей привет. И хороших выходных!

Игорь спустился на подземную парковку телецентра. Сев в свою машину, он долго не заводил двигатель. Тишина салона давила на уши. Он достал из кармана зажим для галстука, покрутил его в пальцах и бросил в бардачок, к красному диплому. Оба этих предмета теперь принадлежали прошлой жизни.

Двигатель глухо зарычал. Игорь выехал на вечерние улицы столицы, залитые светом неоновых вывесок государственных корпораций. Ему нужно было поговорить с кем-то, кто понимал истинную цену красивой картинки. Ему нужно было поговорить с матерью.

IV

Квартира встретила Игоря густой, бархатной тишиной, которая бывает только в домах старой постройки, где толщина кирпичных стен надежно глушит любой пульс большого города. В прихожей пахло воском – биранская домработница приходила по пятницам натирать паркет – и тонким ароматом жасмина.

Отца дома не было. Его тяжелое кашемировое пальто отсутствовало на вешалке, а дверь в дубовый кабинет была плотно прикрыта. В последнее время он всё чаще задерживался в Доме Советов: экономика требовала ручного управления, а недовольство в рабочих кварталах – жестких директив.

Игорь прошел в гостиную. Мария Вмутьевна сидела в своем любимом кресле у торшера. На ней была накинута легкая шаль, а в руках она держала бокал с темным, рубиновым вином. В комнате тихо, на грани слышимости, играл старый проигрыватель – что-то инструментальное, без маршевых ритмов и медных труб.

– Пять дней, – произнесла она, не поворачивая головы, когда Игорь опустился на диван напротив. – Всего пять дней, а у тебя уже другой взгляд, Игорек.

Она поставила бокал на столик и внимательно посмотрела на сына.

– У тебя исчез зажим для галстука. Тот самый, из белого золота.

– Бликует в кадре, – сухо ответил Игорь, расслабляя узел шелкового галстука и расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. – Приказ отдела контроля. Оказывается, белое золото слишком отвлекает пролетариат от мыслей о светлом будущем.

Мария усмехнулась – коротко и безрадостно.

– Они всегда боялись блеска. Им комфортнее в сером. Как твоя напарница? Аврора?

Игорь откинул голову на спинку дивана, прикрыв глаза. Перед внутренним взором тут же всплыло одухотворенное лицо Иннес, рассказывающей о тракторах и надоях.

– Она пугает меня, мам, – честно признался он. – Я думал, она просто хорошая актриса. Знаешь, как те девочки с театрального, которые могут заплакать по щелчку пальцев. Но она не играет. Она верит в каждое слово, которое ей пишут. Сегодня мы читали сводку о подавлении забастовки, и она чуть не расплакалась от гордости за нашу доблестную милицию. Как это возможно? Как можно быть такой слепой?

В гостиной повисла тяжелая пауза. Слышно было только легкое потрескивание виниловой пластинки. Когда Мария Вмутьевна заговорила, её голос звучал непривычно глухо, словно слова приходилось проталкивать через физическую боль.

– Она не слепая, Игорь. Она просто выбрала единственный способ выжить. Способ, который не смогла выбрать её мать.

Мария поднялась, подошла к массивному книжному шкафу и провела тонкими пальцами по корешкам старых, еще дореволюционных изданий.

– Я ведь никогда не рассказывала тебе, насколько мы с Ириной были близки. В начале семидесятых, при короле Фреде, мы были не разлей вода. Она уже тогда была звездой Королевских новостей, а я… ну, ты знаешь, я была при дворе. Мы пили шампанское на крыше Ицхак-Тауэр, обсуждали моду, смеялись над неуклюжими министрами. Ирина была живой. Не функцией, не рупором. Женщиной, которая умела чувствовать правду.

Она повернулась к Игорю. В полумраке гостиной её глаза блестели.

– А потом наступил сентябрь семьдесят пятого. Революция. Улицы Арианска в огне, толпы сносят гербы, стреляют в офицеров. Твой отец тогда буквально вытащил меня с того света, спрятав в безопасном месте. Но Ирина осталась на телецентре. Знаешь, почему? Потому что Тутиков понимал: если в эфир посадить вчерашнего рабочего с винтовкой, народ испугается. Ему нужно было знакомое, успокаивающее лицо. Лицо Ирины.

– И она согласилась работать на них? – нахмурился Игорь.

– Ради Авроры, – тихо ответила Мария. – Девочке тогда было всего несколько месяцев. Ирина думала, что сможет сохранить хотя бы каплю достоинства в эфире. Первые недели новой власти она вела новости. Это была фантастическая, отчаянная эквилибристика. Ей приносили тексты про «расстрелы врагов народа», а она умудрялась читать их с такой интонацией и скорбью, что вся страна понимала: это не правосудие, это бойня. Она не добавляла от себя ни слова, Игорь. Она просто делала паузы там, где они не были прописаны. И её глаза… В них была такая мольба о прощении.

Мария подошла к столику и сделала большой глоток вина, словно пытаясь запить стоящий в горле ком.

– Тутиков пришел в бешенство. Для него это было личным оскорблением. Ему нужна была послушная кукла, а не скорбящая мадонна. Наступил день её последнего эфира. Это было в декабре. Я помню этот выпуск так ясно, будто он был вчера. Ирина должна была зачитать указ о конфискации имущества дворянства и смертном приговоре для нескольких генералов старой армии, которых мы обе знали лично.

Игорь подался вперед, чувствуя, как холод, не имеющий отношения к студийным кондиционерам, заползает ему под рубашку.

– Она знала, что за ней пришли, – голос матери дрогнул. – Еще до начала эфира здание телецентра оцепили. В коридоре перед Шестой студией стояли вооруженные люди в кожанках. Ей прямо сказали: «Прочитаешь с улыбкой – поедешь к дочери. Запнешься – поедешь в подвал».

Мария замолчала, глядя куда-то сквозь Игоря.

– И что она сделала? – почти шепотом спросил он.

– Она вышла в эфир. Камера взяла её крупным планом. На ней были то самое бело-голубое полосатое платье. Она посмотрела прямо в объектив и начала читать. Ровным, мертвым голосом. Она дочитала до списка приговоренных к смерти генералов, остановилась. Повисла тишина. Режиссер кричал в наушник, но она медленно подняла руку, сняла с себя микрофон, положила его на стол и сказала: «Я отказываюсь быть вестником вашей крови. Да хранит Господь Арианскую землю».

Игорь судорожно выдохнул. Для 1975 года, в самом пекле революции, сказать такое в прямом эфире означало подписать себе приговор даже не чернилами, а собственной кровью.

– Красный огонек камеры погас, – продолжила Мария, и по её щеке скользнула единственная слеза. – Двери студии открылись. Она даже не сопротивлялась. Просто встала и пошла к ним навстречу. Она знала, что из этого здания живой не выйдет.

– Но ведь у неё был ребенок… – Игорь потер лицо руками. – Неужели нельзя было проявить милость? Отправить в ссылку?

– Милость? – Мария Вмутьевна издала смешок, похожий на треск ломающегося сухого дерева. – Игорь, ты так ничего и не понял. Приказ о её ликвидации подписывал лично Триан Трианович. Ему доложили, что у неё есть младенец. Знаешь, что он сказал? Твой отец слышал это лично. Тутиков сказал: «Гнилое дерево рубят с корнями. Но если ветку отрезать вовремя и привить к нашему стволу, она даст правильные плоды». Ирину расстреляли той же ночью во внутреннем дворе управления безопасности. А маленькую Аврору забрали в государственный интернат для детей «врагов народа», где из неё годами лепили идеальную, восторженную патриотку.

Мария опустилась в кресло, внезапно показавшись Игорю очень старой и хрупкой.

– Вот почему Аврора такая, Игорь. Это не слепота. Это глубочайшая, вшитая на подкорку психологическая защита. Если она хоть на секунду усомнится в системе, ей придется признать, что система убила её мать. Детская психика просто заблокировала этот ужас, заменив его на абсолютную любовь к Вождю. Она – шедевр Триана Тутикова. Его личный триумф.