Егор Пушкарев – Эфир строгого режима (страница 4)
Он подошел к столу-полумесяцу, тяжело опираясь на трость с потертой костяной ручкой.
– Умница, девочка моя, – Абиджан мягко, почти по-отечески коснулся плеча Авроры. – С тракторами дала отличную эмоцию. Народ должен чувствовать, что мы строим, а не просто заливаем бетон.
Аврора расцвела, её глаза засияли еще ярче. Похвала Ахиломина стоила дорого – он не разбрасывался словами. Затем режиссер медленно повернул голову к Игорю. Его взгляд, выцветший от десятилетий работы перед мерцающими мониторами, стал цепким и колючим. Он смотрел на Пельмешкина не как на юное дарование, а как на сложный, потенциально бракованный механизм.
– А вот вы, товарищ Пельмешкин… – Абиджан выдержал театральную паузу, прислушиваясь к тишине студии. – Голос поставлен. Осанка правильная. Но в глазах слишком много мыслей. Камера это ловит. Зрителю не нужно, чтобы диктор размышлял над текстом. Зрителю нужно, чтобы диктор этот текст
– Я учту, товарищ Ахиломин, – ровно ответил Игорь, выдерживая его взгляд. Он знал этот тип людей. Старая гвардия, которая чует «чужаков» за версту.
В кармане режиссера надрывно запищал пейджер. Абиджан бросил взгляд на маленький монохромный экран, и его густые седые брови поползли вверх.
– Отдых отменяется, молодежь, – хмуро бросил он. – Лир Киронк просит вас обоих подняться к нему. Прямо сейчас.
Улыбка мгновенно исчезла с лица Авроры, уступив место тревожной бледности. Она поспешно собрала свои листы с суфлерным текстом, стараясь выровнять края с маниакальной аккуратностью.
– К Киронку? – тихо переспросила она. – Но ведь мы не отклонились от текста ни на букву…
– Вот у него и спросишь, – отрезал Абиджан, разворачиваясь к выходу. – Идите. И ради всего святого, не перебивайте его, когда он начнет хрипеть.
Отдел идеологического контроля располагался на том же этаже, но казался совершенно другим миром. Если ньюсрум был шумным муравейником, то коридор, ведущий к кабинетам «людей за стеклом», напоминал больничное крыло. Здесь пахло мастикой для пола и крепким, терпким табаком, который в Арианске днем с огнем было не сыскать.
Кабинет Киронка находился в самом конце. На массивной двери не было таблички с именем – только золотая цифра «1».
Игорь осторожно постучал и, услышав глухое «Входите», толкнул дверь.
Лир Киронк сидел за необъятным столом красного дерева, утопая в бумагах. Это был тучный, грузный мужчина лет семидесяти. Его лицо напоминало печеное яблоко – настолько густо оно было изрезано глубокими морщинами. Каждая эта складка казалась следом от начальственных нагоняев, которые ему приходилось принимать на себя, балансируя между гневом высшего руководства и ошибками редакции.
На Киронке был помятый, но явно дорогой костюм песочного цвета. А на шее, плотно стягивая массивный ворот, висел темно-зеленый галстук – точно такой же, какой на официальных портретах носил президент Биран Биранович. В кулуарах телецентра шептались, что этот галстук – единственное, что Киронк забрал с собой, когда в начале девяностых бежал из Биранской Республики, спасаясь от чисток. Теперь этот беглец был главным цензором, парадоксальным образом выстроив блестящую карьеру на ненависти к своей бывшей родине.
– Садитесь, – прохрипел Киронк, указывая коротким пухлым пальцем на два стула перед столом. Он даже не поднял на них глаз, продолжая вычеркивать целые абзацы красным карандашом в каком-то сценарии.
Аврора села на самый краешек стула, выпрямив спину, как отличница на экзамене. Игорь опустился рядом, закинув ногу на ногу, но тут же поймал на себе тяжелый взгляд исподлобья и принял более официальную позу.
Киронк отложил карандаш. Он долго, изучающе смотрел на Игоря. В этих заплывших, но невероятно умных глазах не было ни трепета перед фамилией, ни попытки угодить. Киронк не знал, кто стоит за этим молодым выскочкой. Для него Пельмешкин был просто куском глины, который принесли в его мастерскую.
– «Милитаристский режим, жестоко подавляющий протесты», – Киронк процитировал фразу из эфира, идеально точно спародировав баритон Игоря. – Звучало убедительно. Даже я почти поверил, что вам не плевать на тех, кого там бьют дубинками.
– Я читал утвержденный вами текст, товарищ Киронк, – спокойно ответил Игорь, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Текст – это мертвые буквы, Пельмешкин, – Киронк тяжело вздохнул, и его массивный живот дрогнул. – Я написал этот текст. Я знаю, как пахнет биранский милитаризм. Я им дышал. Я от него бежал, пока такие, как вы, учились завязывать трианерские галстуки в элитных школах Арианска.
Он грузно подался вперед, положив пухлые руки на стол. Зеленый галстук скользнул по полированному дереву.
– Вы думаете, ваша задача здесь – красиво выглядеть рядом с Иннес? – он кивнул на сжавшуюся Аврору. – Она – наше сердце. Она верит. А вы, Пельмешкин… Вы холодный. Я смотрел ваш эфир. Вы не верите ни единому слову про тракторы в Наворске. И про Биранию тоже не верите.
Игорь почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Этот старый, грузный перебежчик видел его насквозь. Видел то, что Игорь так старательно прятал за дорогим костюмом и поставленной дикцией.
– Товарищ Киронк, я… – робко начала Аврора, пытаясь защитить коллегу, но цензор оборвал ее властным жестом.
– Молчать, Иннес. Я разговариваю с ним, – Киронк не отрывал взгляда от Игоря. – Я не требую от вас веры, Пельмешкин. Вера – удел фанатиков и дураков, а ни те, ни другие на телевидении долго не живут. Мне нужен профессионализм. Мне нужно, чтобы вы понимали вес каждого сказанного слова. Если вы произносите «враг», зритель должен чувствовать, как этот враг стоит у него за спиной. Вы справились сегодня. Но если я хоть раз увижу в вашем взгляде сытую скуку арианского мажора – вы полетите отсюда так быстро, что ваш диплом не успеет покрыться пылью.
Киронк откинулся в кресло, тяжело дыша, и потянулся к пачке сигарет без фильтра.
– Вы свободны. Оба. Завтра в четырнадцать ноль-ноль жду вас на читку вечернего блока. И Пельмешкин… – Киронк чиркнул спичкой, окутывая себя сизым дымом. – Смените зажим для галстука. Белое золото в кадре бликует и отвлекает арианский народ от мыслей о родине.
Игорь молча кивнул. Поднимаясь со стула, он понял две вещи. Во-первых, выжить на этом канале будет гораздо сложнее, чем он думал. А во-вторых, старик Киронк был, пожалуй, единственным честным человеком во всем этом огромном здании лжи – потому что он свою ложь конструировал осознанно и не питал на её счет никаких иллюзий.
III
Тяжелая дверь с цифрой «1» закрылась за ними, отрезая прокуренный воздух кабинета Киронка. В коридоре идеологического отдела стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением ламп дневного света.
Игорь остановился, сунул руку под пиджак и отстегнул белый металл от галстука. Зажим, подаренный отцом, скользнул в глубокий карман брюк. Холодный металл больше не касался груди, но его тяжесть теперь ощущалась иначе – как скрытая улика.
Аврора прислонилась спиной к прохладной стене, прикрыв глаза. Её идеальная телевизионная осанка на мгновение сломалась.
– Я думала, он нас уволит, – выдохнула она, и в её голосе впервые за день проскользнули обычные, человеческие нотки страха. – Лир Киронк никогда не вызывает к себе просто так. На прошлой неделе он так же вызвал ведущего утреннего блока. Тот случайно запнулся на
Игорь посмотрел на неё с иронией в глазах, чувствуя странную смесь жалости и холодного расчета. Она была искренней даже в своем страхе.
– Мы не запнулись, Аврора, – он мягко коснулся её плеча, включив интонацию заботливого коллеги. – Он просто проверял нас на прочность. Старая гвардия всегда так делает, им нужно показать свою власть. Твои слова были безупречны.
Она открыла глаза и с благодарностью посмотрела на него.
– Вы правда так думаете?
– Я это знаю. Пойдемте в студию. У нас вечерний блок, и мы должны прочитать его так, чтобы Киронк подавился своей сигаретой от восторга.
Остаток первого дня пролетел как в тумане, сотканном из яркого света софитов, шелеста бумаги и команд Абиджана в наушнике. А затем этот туман растянулся на целую неделю.
Первая неделя на «АНДР 24» оказалась для Игоря курсом молодого бойца в элитных войсках пропаганды. Он быстро понял, что телевидение – это не творчество, а математика. Существовали четкие формулы, отступать от которых запрещалось.
Если в новостях шла речь об АНДР, глаголы всегда стояли в активном залоге и выражали созидание:
К среде Игорь научился не вчитываться в смысл того, что бежит по стеклу телесуфлера. Его мозг адаптировался, разделившись на две независимые части. Одна часть – голосовой аппарат и лицевые мышцы – идеально отыгрывала роль рупора республики. Он хмурил брови, рассказывая о происках иностранных шпионов, и теплел взглядом, упоминая новые льготы для многодетных семей Горатир-Це-Шиона.
Вторая же часть его разума в это время оставалась абсолютно холодной. Сидя в эфире, он мог размышлять о том, что костюмеры канала используют дешевый лацканный клей, от которого чешется шея, или планировать, в какой ресторан Арианска он поедет на выходных.