Егор Пушкарев – Эфир строгого режима (страница 2)

Отец, наконец, отложил ручку, снял очки в тонкой золотой оправе и потер переносицу. Он выглядел уставшим, как человек, который не спал несколько суток, но его взгляд оставался острым и цепким. Он мельком взглянул на диплом.

– Красивая вещь, – сухо произнес он. – Можешь отдать матери, пусть поставит на полку рядом с фарфоровыми сервизами. С завтрашнего дня эта картонка не имеет никакого значения. Твое настоящее обучение только начинается.

– Я понимаю, – кивнул Игорь, стараясь держаться так же ровно, как отец. – Я готов.

– Готов он, – отец усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. Он достал из верхнего ящика стола серебряный портсигар, щелкнул замком, но курить не стал, просто вертя его в пальцах. – Ты думаешь, телевидение – это красиво поставленный свет и умение читать с выражением? Завтра ты войдешь в студию «АНДР 24». Это не просто канал, Игорь. Это кровеносная система нашей страны. Люди приходят уставшие с заводов, они стоят в очередях, они считают свои АРы от зарплаты до зарплаты. И когда они включают телевизор, они должны видеть не свои проблемы. Они должны видеть великую цель. Уверенность. Порядок.

Отец подался вперед, оперев локти о стол.

– Завтра тебя поставят в пару с Иннес. Аврора – девочка способная. Она верит в то, что говорит, и эта её наивная чистота отлично продается зрителю. Но ты – не она. Ты не имеешь права на слепую веру. Ты должен понимать механику. Твоя задача – быть убедительным. Если в суфлере написано, что надои в Виноградской области выросли втрое – ты произносишь это так, будто сам сегодня утром доил этих коров. Понял?

– Абсолютно. Никакой самодеятельности.

– Именно. Журналистика – это не поиск абстрактной правды, Игорь. Это искусство правильно расставлять акценты, – отец захлопнул портсигар. – В этой стране есть люди, которые задают вопросы, и люди, которые дают на них готовые ответы. Твое место – среди вторых. Если начнешь сомневаться в эфире, если дрогнет голос или глаза забегают – зритель это почувствует. А те, кто сидит в надзорных комиссиях – тем более.

Отец тяжело вздохнул и вдруг его взгляд немного потеплел. Он открыл нижний ящик стола и достал оттуда небольшую бархатную коробочку.

– Держи. Подарок к окончанию университета.

Игорь открыл крышку. На темном шелке лежал зажим для галстука – строгий, из белого золота, с едва заметной гравировкой на внутренней стороне. Никаких кричащих символов, просто элегантная и безумно дорогая вещь.

– Спасибо, – Игорь искренне улыбнулся, проведя пальцем по гладкому металлу. – Он идеален.

– Он держит узел на месте, – многозначительно ответил отец. – Как и ты должен держать себя. Завтра на тебе будет строгий, классический костюм. Никакой студенческой небрежности. Прикрепишь галстук этим зажимом. Пусть это будет твоим маленьким якорем. Напоминанием о том, кто ты, откуда, и благодаря кому ты сидишь в этом кресле.

Отец снова надел очки и придвинул к себе стопку документов, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.

– Иди, отдыхай. Завтра за тобой заедет служебная машина. И передай матери, чтобы не засиживалась допоздна со своими альбомами.

Игорь встал, сжал в руке коробочку с зажимом и молча вышел из кабинета. Щелчок закрывшейся за ним дубовой двери прозвучал как выстрел стартового пистолета. Его золотое детство официально закончилось. Завтра начинался прямой эфир.

Глава 2. Красный огонёк

I

Главный телецентр «АНДР 24» возвышался над проспектом Сентябрьской революции монолитной серой скалой. Это здание, построенное в разгар «Великого подъема» восьмидесятых, должно было символизировать непоколебимость государственной мысли. Его узкие окна напоминали бойницы, а над массивными входными дверями из литой бронзы висел колоссальный барельеф: рабочий и солдат, держащие земной шар, над которым сияла пятиконечная звезда.

Служебный черный седан, присланный за Игорем ровно в семь утра, плавно затормозил у полированного гранитного крыльца. Водитель, молчаливый мужчина в сером костюме, коротко кивнул на прощание. Игорь вышел на утренний морозный воздух, машинально поправив узел темно-синего шелкового галстука. Белое золото подаренного отцом зажима холодно блеснуло на солнце.

Внутри телецентр оказался похож на улей, помещенный в мраморную шкатулку. Вестибюль украшала колоссальная мозаика, изображающая сцену Сентябрьской революции : суровые лица рабочих Ицхак-Града , знамена и, конечно же, возвышающаяся над всеми фигура молодого Триана Тутикова.

Охранник на проходной, изучив новенький пластиковый пропуск Игоря, вытянулся по стойке смирно:

– Доброе утро, товарищ Пельмешкин. Шестая студия, третий этаж. Вас уже ожидают.

Лифт, отделанный шпоном красного дерева, бесшумно вознес его на нужный этаж. Здесь имперский пафос вестибюля сменялся деловой, почти стерильной суетой. По длинным коридорам, устланным ковровыми дорожками, чтобы глушить звук шагов, сновали люди с кипами бумаг. Пахло свежей типографской краской от распечаток суфлера, озоном от аппаратуры и дешевым растворимым кофе. Из приоткрытых дверей монтажных доносились обрывки фраз: «…вырежи этот кадр, тут у губернатора лицо кислое…», «…где хроника из Биранобада?!…».

Игорь толкнул тяжелую звукоизоляционную дверь с табличкой «Гримерная №3».

Яркий свет лампочек, обрамлявших огромные зеркала, на секунду ослепил его. В комнате пахло пудрой и лаком для волос. У дальнего зеркала, отвернувшись к нему спиной, сидела девушка. Две гримерши суетились вокруг нее, поправляя и без того идеальную укладку.

– А я вам говорю, это просто невероятно! – звенел чистый, искренний голос. Девушка говорила с таким воодушевлением, будто зачитывала не сухие цифры, а любовное письмо. – Вы только вдумайтесь: тысяча новых рабочих мест! Завод по производству тракторов в Багне перевыполнил план на двадцать процентов! Это же значит, что в следующем году мы сможем…

Она осеклась, заметив в зеркале отражение Игоря. Гримерши мгновенно расступились. Девушка легко вскочила с кресла и повернулась к нему.

Это была Аврора Иннес.

Вживую она выглядела еще более хрупкой, чем на огромных плакатах, расклеенных по всему Арианску. У нее были огромные, какие-то по-детски распахнутые глаза и безупречная, абсолютно искренняя улыбка. На ней был строгий, но элегантный жакет винного цвета. Никаких дорогих украшений – телеведущая АНДР должна быть близка к народу.

– Вы, должно быть, Игорь Пельмешкин? – она шагнула ему навстречу, протягивая узкую теплую ладонь. – Аврора. Я так ждала нашего знакомства! Главный редактор сказал, что вы – лучший выпускник курса.

– Рад встрече, Аврора, – Игорь ответил на рукопожатие, включив свое фирменное обаяние арианского мажора, но слегка приглушив его до нужной градуса "скромного таланта". – Надеюсь, я не испорчу вам статистику перевыполнения плана. Вы так вдохновенно говорили о тракторах, что мне самому захотелось пойти работать в поле.

Аврора звонко рассмеялась. В этом смехе не было ни капли фальши или телевизионной наигранности. Игорь мысленно содрогнулся, вспомнив вчерашние слова матери об Ирине Иннес. Как могла дочь легенды, расстрелянной этой системой, стоять здесь и искренне радоваться победам режима?

– Ой, перестаньте, – она смущенно поправила идеальный локон. – Я просто читала утреннюю сводку. Знаете, иногда читаешь эти новости и чувствуешь такую гордость за нашу страну! Столько всего строится, столько открывается. А мы с вами имеем честь рассказывать об этом миллионам.

Она произнесла слово «честь» с большой буквы. Игорь посмотрел в ее глаза и понял страшную вещь: она не играла. Она была абсолютно, кристально чиста в своей вере в каждое слово, которое ей приносили на напечатанных листах. Она была идеальным, безупречным инструментом.

– Да, – медленно кивнул Игорь, чувствуя, как холодный металл подаренного отцом зажима касается его груди. – Нам выпала большая честь.

– У нас еще есть почти двадцать минут, – Аврора легко оторвалась от туалетного столика, словно птица с ветки. – Пойдемте, я покажу вам Шестую студию. Она теперь и ваша тоже. Хочу, чтобы вы привыкли к свету, пока там нет суеты.

Они вышли из гримерной и оказались в водовороте телевизионного закулисья. Игорь шел за ней, впитывая атмосферу места, которое отец назвал «кровеносной системой республики». Это была настоящая фабрика, где сырая реальность перемалывалась в гладкий, удобоваримый продукт.

Они миновали просторный ньюсрум – сердце редакции. Десятки журналистов сидели за мониторами компьютеров, стучали по клавишам, перекрикивались через перегородки. Но Игорь, выросший среди высшей номенклатуры, сразу заметил то, чего не видели другие. В этом хаосе была строгая, почти военная иерархия. В дальнем конце зала, за стеклянной перегородкой, сидели трое мужчин в одинаковых серых костюмах. Они не суетились и не кричали. На их столах высились стопки распечатанных сценариев. Это был отдел идеологического контроля. Именно оттуда тексты выходили с красными печатями «Утверждено», превращаясь в непреложную истину.

– Осторожно, – Аврора мягко потянула его за рукав, пропуская мимо запыхавшегося техника с мотком толстых кабелей. – Перед эфиром тут всегда немного нервно. Сегодня мы даем большой блок про новые жилмассивы в Наворске и, конечно, международную сводку.