Егор Корнеев – Голос в эфире (страница 1)
Егор Корнеев
Голос в эфире
Глава 1. Ночная смена
Ночью аэропорт становился похож на больницу.
Днём он ещё изображал из себя живое место: люди тащили чемоданы, ругались у стоек регистрации, покупали кофе за три цены, обнимались у выхода, теряли и находили паспорта, забывали детей у туалета и почему-то всегда спрашивали, где посадка на Москву.
Ночью всё это исчезало.
Оставались голые коридоры, редкие шаги, автомат с шоколадками, который принимал деньги через раз, и свет — ровный, белый, иногда подрагивающий в самом дальнем углу. От него лица становились хуже, чем были на самом деле. Даже молодые выглядели так, будто уже давно не спят, а пожилые — будто ждут самолет с самого начала их жизни.
В диспетчерской было теплее, чем в здании терминала. Даже душно. Окна выходили на полосу, но ночью за стеклом почти ничего не было видно: только собственные отражения, зелёные и красные огни, редкие вспышки маяков и пустоту за ними. Где-то далеко, за ограждением аэродрома, тянулась дорога. По ней иногда проходили фуры, и их жёлтые фары, низкие и тяжёлые, казались отсюда чужими самолётами, которые не умеют летать.
Сергей Лапин сидел в кресле, откинувшись чуть назад, и держал в руках пластиковый стаканчик с кофе.
Кофе был плохой. Не просто плохой — омерзительный. На упаковке автомата было написано «капучино», но на вкус это напоминало горячую воду, в которой кто-то помыл кружку после растворимого кофе, но Сергей всё равно пил.
На соседнем рабочем месте сидела Инга, второй диспетчер подхода. Маленькая, сухая женщина лет сорока, с волосами, собранными в тугой хвост. Она листала что-то в телефоне, но экран держала низко, чтобы не отсвечивало. Иногда она поднимала глаза на монитор, смотрела на отметки, потом снова опускала взгляд.
— Ты опять это пьёшь? — сказала она, не поворачиваясь.
— У меня крепкий организм.
— У тебя не организм крепкий. У тебя вкусовые рецепторы умерли ещё в две тысячи девятом.
Сергей хмыкнул.
— В две тысячи девятом я ещё был счастливым человеком.
— Сомневаюсь.
Он поставил стаканчик на край стола, чуть дальше от аппаратуры. Привычка. Стаканчики, ручки, бумажки, телефоны — всё должно было лежать не там, где рука могла дёрнуться в неподходящий момент. Ночью особенно.
На частоте было спокойно.
Один грузовой рейс ушёл на восток сорок минут назад. Потом санитарный борт запросил разрешение на снижение, но его вели с другого сектора. Из ближайших — только рейс «Север-214», небольшой пассажирский, заходил с задержкой из Москвы. Ещё где-то наверху шла пара транзитных, но они были не их заботой.
Сергей посмотрел на часы.
02:17.
Самое неприятное время.
Не поздний вечер, когда организм ещё держится на остатках дня. И не утро, когда уже можно обманывать себя мыслью, что скоро смена закончится. Два часа ночи — это кошмар. Время, когда мысли начинают жить отдельно. Когда вспоминается всё, что днём удаётся забивать на задворки сознания.
Он потер переносицу.
На столе рядом с клавиатурой лежала фотография. Не в рамке и не на подставке — просто маленькая старая фотография, засунутая под прозрачный коврик. На ней мальчик лет семи стоял у ограждения аэродрома и держал в руках игрушечный самолёт. Шапка съехала на одно ухо, лицо было серьёзное, почти взрослое. За спиной, далеко, виднелся настоящий Ан-24.
Инга однажды спросила:
— Это ты?
Сергей ответил:
— Нет. Сын.
— А где он сейчас?
— В Питере.
Больше она ничего не спрашивала. Инга в принципе знала, когда стоит остановиться с расспросами. За это Сергей её уважал.
А сын действительно был в Питере. Уже третий год. Учился на инженера, жил в общаге, звонил редко, а писал ещё реже. Разговаривали они обычно так, будто оба стояли в очереди и не хотели задерживать людей сзади.
«Как дела?» «Нормально». «Деньги есть?» «Есть». «Учёба?» «Тоже нормально». «Ну давай». «Давай».
Иногда Сергей думал, что с самолётами ему разговаривать проще, чем с собственным сыном.
Ведь у рейса есть регламент, что отвечать, а у Сергея есть регламент, что им говорить.
В наушнике щёлкнуло.
— Север-214, снижение до эшелона семьдесят, курс двести восемьдесят.
Голос пилота был ровный, немного уставший. Обычный голос командира ночного рейса, который уже видел перед собой не аэропорт, а подушку.
Сергей нажал передачу:
— Север-214, понял вас. Снижение до семидесятого, курс двести восемьдесят. Давление семь пять девять. Ожидайте заход по ИЛС на полосу два шесть.
— Снижаемся до семидесятого, курс двести восемьдесят, давление семь пять девять, полоса два шесть. Север-214.
Он сделал пометку.
Всё шло штатно.
Именно это слово Сергей не любил больше всего.
«Штатно».
В авиации оно звучало как попытка договориться с судьбой. Пока ты говоришь «штатно», где-то уже может лопнуть трубка, замкнуть проводка, устать металл, ошибиться человек, не сойтись давление, температура, скорость, ветер, видимость, высота. Всё это может скрываться пот этим обыденным штатно.
Инга зевнула, прикрыв рот ладонью.
— После смены спать? — спросила она.
— Нет. В банк надо заехать.
— Зачем?
— За кредит надо платить.
— А. Наше любимое.
— Ага.
Оба грустно усмехнулись.
На частоте снова щёлкнуло. Но голос был уже другой.
Не тот уверенный, усталый голос командира «Севера».
Этот голос появился резко.
— Подход, борт — пауза, дыхание, — борт Вектор-731, запрашиваем снижение, у нас у нас проблема.
Инга подняла голову.
Сергей выпрямился.
На мониторе отметка «Вектор-731» была севернее, на границе зоны. Чартерный рейс. Небольшой самолёт. По плану должен был пройти выше и уйти дальше, не садясь у них. Сергей помнил его только краем сознания — как одну из тех отметок, которые есть, но она не требуют внимания.
А вот теперь требовала.
— Вектор-731, Подход, вас понял. Характер проблемы?
Пауза.