Егор Конюшенко – Ярмарка дождливых теней (страница 1)
Егор Конюшенко
Ярмарка дождливых теней
Глава 1. Тени 1963-го
Октябрь в штате Мэн всегда приходит не по календарю, а когда сам воздух решает, что с него хватит летней лжи. В тот вечер, в последний день сентября 1963 года, он явился сразу — не прохладой даже, а обещанием, сырым и терпким, как надкушенное яблоко, забытое на крыльце. Дождь то начинался, то переставал, словно не мог решить, стоит ли ему падать на Хармон-Миллс или лучше подождать темноты. А когда сумерки наконец сгустились до цвета черничного варенья, на Туманом лугу зажглись огни.
Маргарет Олдрич стояла у входа на ярмарку «Делюж» и чувствовала, как капли оседают на её дешёвом плаще, купленном в распродажу в «Вулворте» ещё два года назад. Плащ протекал на левом плече, но ей было всё равно — холод казался честным, в отличие от всего остального в её жизни. Ей было восемнадцать, и она уже устала: от работы в закусочной, где хозяин платил на десять центов меньше, чем обещал; от матери, которая смотрела на неё глазами побитой собаки и говорила: «Мэгги, жизнь — не сладкий пирог, привыкай»; от парней из городка, которые после трёх бутылок пива начинали philosophieren о великом будущем, а к утру не могли вспомнить её имени. И особенно она устала от собственного отражения в мутном зеркале ванной — бледное лицо, волосы цвета пыльной соломы, никакой надежды в глазах. Она хотела другого. Она хотела быть настоящей.
Подруга Дорис, пухлая и восторженная, тянула её за рукав к тиру с деревянными утками, но Маргарет замерла. От шатров пахло не просто карамелью и жареным арахисом — пахло чем-то глубже, древнее, как от старых книг, найденных на чужом чердаке. И музыка: карнавальный орган играл мелодию, которую она никогда не слышала, но почему-то помнила, — каждая нота отзывалась где-то под рёбрами, в том месте, где живут невысказанные желания. Фонари горели не электричеством, а приглушённым маслянистым светом, и тени прохожих вели себя странно: они то отставали от хозяев на полшага, то, наоборот, забегали вперёд, будто хотели первыми войти в шатры.
— Идём к гадалке, — выдохнула Дорис. — Всего четвертак.
Шатёр оказался не гадалкиным, хотя вывеска обещала «Мадам Зеркалье и её всевидящие стёкла». Внутри пахло воском и мокрой шерстью, а вместо цыганки с серьгами их встретил высокий бледный мужчина в длинном плаще, который, казалось, был сшит не из ткани, а из самого дождя — капли струились по нему, не падая на пол. Он стоял перед большим овальным зеркалом в почерневшей раме, и в зеркале этом Маргарет не увидела ни себя, ни Дорис — только туман, клубящийся за стеклом, словно запертое осеннее утро.
Дорис вдруг замерла с открытым ртом, а потом, даже не попрощавшись, вышла из шатра — не то чтобы вышла, а как-то вытекла, как вода из ванны, когда вынимаешь пробку. Маргарет хотела окликнуть её, но мужчина заговорил, и голос его был похож на шорох сухих листьев по асфальту.
— Маргарет Олдрич, — сказал он, хотя она не называла своего имени. — Ты пришла, потому что хочешь стать настоящей. Я прав?
— Кто вы? — Её голос прозвучал тоньше, чем ей хотелось бы.
— Артур Пенумбра. — Он слегка поклонился, и плащ его издал звук льющейся воды. — Владелец этой ярмарки. И я могу дать тебе то, чего ты хочешь.
Она усмехнулась — та самая усмешка, которую она репетировала перед зеркалом, чтобы казаться взрослее и жёстче:
— И что же? Билет в Голливуд? Богатого мужа?
— Жизнь, — просто ответил он. — Настоящую. Полную. С радостью, с детьми, с внуками, с обычными человеческими бедами. Ты получишь всё, чего лишена сейчас.
— И что взамен?
Он улыбнулся. Улыбка была приятной, даже тёплой, но Маргарет вдруг подумала о рыбе, которую они с отцом когда-то поймали в реке: та тоже улыбалась, лёжа на берегу, пока жабры хватали воздух.
— Сущую мелочь. Ты останешься здесь. Не ты сама — твоя... суть. Твоя глубина. Твоя тень, если угодно, пойдёт домой, выйдет замуж, родит сына, состарится и умрёт в своей постели. А ты — настоящая ты — станешь частью моего театра. Будешь танцевать, и тебе будут аплодировать. Это ведь то, чего ты хочешь, верно? Признания? Вечности?
Где-то в глубине её сознания билась мысль: «Беги, дура, беги». Но запах карамели стал гуще, орган заиграл громче, и она увидела в зеркале за спиной Пенумбры не туман, а картинку: домик с жёлтыми занавесками, детский смех, седую женщину в кресле-качалке — её саму, только старую и спокойную. Никогда прежде она не видела ничего прекраснее.
— Я согласна, — сказала она.
В шатре внезапно стало очень холодно. Масляная лампа на столе мигнула и загорелась ярче, так что тень Маргарет упала на холщовую стену — длинная, чёткая, живая. А потом тень шевельнулась. Сама по себе. Отделилась от стены и встала на ноги, и у неё было лицо Маргарет, и руки Маргарет, и даже мокрое пятно на левом плече. Тень посмотрела на настоящую Маргарет пустыми, но очень довольными глазами, повернулась и вышла из шатра — под дождь, домой, в жизнь. Маргарет хотела крикнуть «Постой!», но язык прилип к нёбу, а тело вдруг стало маленьким и твёрдым. Её руки дёрнулись вверх, и она поняла, что к запястьям и лодыжкам привязаны тончайшие, почти невидимые нити, уходящие в темноту под потолок. Она хотела заплакать, но глаза больше не умели. Последним человеческим движением — мыслью, не жестом — она посмотрела на Пенумбру. Тот бережно взял её, уже лёгкую как кукла, и поставил на полку к другим таким же фигуркам с фарфоровыми лицами.
— Добро пожаловать в «Театр желаний», дорогая, — прошептал он. — Твой выход — через сорок лет.
Снаружи дождь усилился, и карнавальный орган взял особенно высокую ноту, похожую на крик птицы, которую никто никогда не видел. Ярмарка «Делюж» продолжала работать.
За три дня до этого — до того, как Маргарет Олдрич рассталась со своей тенью, — десятилетний Клейтон Фелл сидел на заднем сиденье отцовского «Шевроле Бель-Эйр» и считал телеграфные столбы, мелькавшие за окном. Их было четыреста двенадцать от Бостона до поворота на Хармон-Миллс — он знал точно, потому что считал их каждое лето по дороге к бабушке, и каждое лето цифра получалась разной, что страшно его злило. Но сейчас была осень, и они ехали не к бабушке, а просто так — отец сказал: «Мальчишкам нужны приключения», когда увидел в газете рекламу бродячей ярмарки. Мать всю дорогу обмахивалась сложенным журналом «Лайф» и говорила, что октябрь в Мэне — не время для ярмарок, что это отдаёт язычеством, но отец лишь посмеивался и крутил ручку радио, ловя сквозь помехи далёкий рок-н-ролл.
Томми, младший брат Клейтона, спал, привалившись к его плечу. Ему было шесть, и он ещё верил, что мир состоит из добрых фокусов. Его ресницы подрагивали, а из приоткрытого рта вытекала тонкая струйка слюны на рубашку Клейтона, но тот не двигался — ему нравилось быть старшим, нравилось, что кто-то вот так доверчиво спит рядом, тёплый и пахнущий молоком и пластилином. Позже, через много лет, этот запах будет приходить к нему во сне — всегда перед кошмаром, всегда как предупреждение, — но сейчас мальчик просто смотрел на пролетающие мимо клёны и думал о сахарной вате.
Ярмарка возникла внезапно, как возникает всё настоящее волшебство в этом мире: только что за окном тянулся серый, скучный лес, и вдруг — огни. Они были неправильные, не такие, как на рождественской ярмарке в Бостоне, где всё сверкало и гремело. Здесь свет казался приглушённым, будто его пропустили через старое, пожелтевшее кружево, и пахло от шатров не жареным арахисом, а чем-то древним и сладким, как от книг в библиотеке, куда Клейтона однажды водила мать. Над входом висела вывеска: «ДЕЛЮЖ», и буквы были нарисованы так, что казались мокрыми.
Мать осталась в машине — у неё разболелась голова от запаха озона, и она сказала, что «в этом месте слишком много октября». Отец взял мальчиков за руки, и они вошли под арку. Первые полчаса всё было прекрасно: Томми выиграл стеклянный шарик с плавающей внутри золотой искоркой, отец хохотал в тире, потому что ружьё стреляло криво, а Клейтон впервые попробовал засахаренное яблоко на палочке, и вкус этот навсегда впечатался в его память как вкус абсолютного счастья — тонкая грань между сладостью и болью, когда хрустишь леденцом и боишься порезать язык.
А потом они увидели Зеркальный лабиринт.
Он стоял в стороне от главной аллеи, почти на краю луга, где свет фонарей уже не доставал до травы и всё тонуло в густом, влажном тумане. Это был длинный шатёр, обшитый снаружи старыми, потемневшими зеркалами в тяжёлых рамах — не квадратными и аккуратными, а разнокалиберными, словно их сняли с полусотни разных домов и сколотили вместе. В каждом зеркале что-то двигалось, но не отражало толпу, а жило собственной жизнью: в одном кружили осенние листья, в другом медленно открывалась и закрывалась дверь, в третьем сидел кто-то маленький, похожий на ребёнка, и махал рукой.
— Я хочу туда, — сказал Томми, и его голос прозвучал не просьбой, а констатацией факта. Так говорят дети, когда уже что-то решили за них.
Отец хотел пойти с ними, но у входа стоял всё тот же высокий человек в плаще — с лицом, которое Клейтон не смог толком разглядеть: оно словно ускользало из фокуса, как отражение в ложке. Человек вежливо, почти ласково объяснил, что в Лабиринт пускают только по одному, что это правило и что бояться нечего — выход всегда там же, где вход. Отец помедлил, но Томми уже дёргал его за руку, и он махнул рукой: «Ладно, только быстро. И не трогайте ничего».