Егор Конюшенко – Топи Болотного Царя (страница 4)

— Эй, московская, — позвала Люба. — Кашу варить или спишь уже?

— Варите, — отозвалась Арина. — Я сейчас выйду.

Она встала, потянулась, чувствуя, как ноет каждая мышца после ночной тряски в «уазике», и направилась на кухню. Там уже вовсю гудела печь, и Люба ставила на стол тарелки. Вкусно пахло гречневой кашей с тушёнкой.

— Садись, ешь, — скомандовала хозяйка. — Потом расскажешь, зачем ты сюда на самом деле приехала. Я хоть и баба простая, но дураков за версту чую. Ты не просто так из Москвы в нашу глушь припёрлась. Тебя Крапива позвала или кто ещё?

Арина взяла ложку, зачерпнула каши и, прежде чем ответить, посмотрела в окно кухни, которое, в отличие от её комнаты, было без ставен. За мутным стеклом плавал серый туман, и в этом тумане смутно угадывались очертания города — приземистые дома, голые деревья и далёкий силуэт водонапорной башни.

— Меня письмо привело, — сказала она наконец. — От женщины по имени Евгения. Она написала, что здесь пропал мэр и что в этом замешан Болотный Царь. Я приехала, чтобы разобраться.

Люба замерла с ложкой в руке. Её лицо, до того благодушное, стало серьёзным.

— Евгения? — переспросила она. — Ветлугина, что ли?

— Да, кажется. А вы её знаете?

Люба опустила ложку на стол, вытерла губы краем фартука и посмотрела на Арину долгим, изучающим взглядом.

— Знаю, — медленно произнесла она. — Только ты, милая, вот что учти. Женька Ветлугина сама не своя уже лет двадцать. У неё с головой неладно после того, что с отцом случилось. И если она тебе написала про Царя, значит, беда рядом ходит. Ты бы поосторожнее. У нас тут, знаешь, не зря окна закрывают.

Она замолчала, отвернулась к печи и принялась с преувеличенным вниманием поправлять дрова. Арина поняла, что разговор окончен.

Она доела кашу, чувствуя, как по телу разливается тепло. Но внутри поселился холодок — тот самый, который возникает, когда начинаешь понимать, что попал в историю, из которой не так-то просто выбраться.

За окном, за серой пеленой тумана, город просыпался. Где-то залаяла собака, проскрипела калитка, простучали чьи-то шаги по мокрым доскам тротуара. И снова — далёкий, едва слышный удар в рельсу, словно эхо ночного кошмара.

Арина Ветрова поставила пустую тарелку в мойку, поблагодарила хозяйку и вернулась в свою комнату. Там она достала блокнот, ручку и записала:

«Топь-Озёрск. 05:47. Приехала. Город закрытых ставен. Люди боятся смотреть в окна. И боятся, когда смотрят на них. Колокол. Болото дышит. Найти Женю Ветлугину. Найти Крапиву. Понять, кто такой Царь».

Она захлопнула блокнот и посмотрела на закрытые ставни. Ей предстояло выяснить, что скрывается за ними — и за молчанием этого странного, умирающего города.

Глава 3. Власть без лица

К половине восьмого утра туман над Топь-Озёрском начал редеть, но не исчез — он просто поднялся выше, превратившись в низкую, свинцовую облачность, которая давила на крыши домов и делала воздух плотным, осязаемым, словно промокшая вата. Арина вышла на крыльцо «Фазенды», застегнув куртку до самого горла и натянув на голову капюшон. В правой руке она держала камеру, пристёгнутую к запястью ремешком, в левой — маленький блокнот, куда уже успела записать первые впечатления.

Двор гостевого дома, обнесённый покосившимся штакетником, был завален сохнущими половиками и чьими-то выцветшими кальсонами необъятных размеров. У калитки росла старая рябина, вся в чёрных, сморщенных ягодах, которые никто не собирал. Под ногами чавкала грязь, смешанная с прошлогодней хвоей и осколками шифера, отколовшимися от крыши сарая. Арина сделала несколько шагов к калитке и оглянулась на дом. Окно её комнаты по-прежнему было закрыто ставнями, отчего дом казался слепым, обращённым внутрь себя.

Улица, на которую она вышла, называлась Советской — Арина прочитала это на ржавой табличке, прибитой к столбу кривыми гвоздями. Когда-то это была главная артерия городка: широкая, метров семь, с остатками асфальта, который теперь походил на лоскутное одеяло, прошитое корнями травы и трещинами, заполненными мутной водой. По обеим сторонам стояли дома — рубленые, почерневшие от времени и сырости, с наличниками, украшенными резьбой, которая когда-то была белой, а теперь облупилась до серого дерева. Почти на всех окнах — закрытые ставни. Кое-где в виде исключения встречались незакрытые, но за ними угадывались плотные занавески, не пропускавшие взгляд внутрь.

Арина медленно пошла в сторону центра, стараясь не поскользнуться на мокрых досках тротуара, местами провалившихся и заменённых на горбыль. Город просыпался неохотно, словно старик, которому каждый подъём с постели даётся с болью в суставах. Из труб тянулись жидкие струйки дыма, где-то брякнула дверь, и на крыльцо вышел мужик в телогрейке, с вёдрами в руках. Увидев Арину с камерой, он замер, сплюнул под ноги и поспешил обратно в дом, плотно прикрыв за собой дверь.

Первые пять минут прогулки не дали ей ничего, кроме ощущения, что она — чужеродный микроорганизм, попавший в замкнутую, стерильную среду. Люди, попадавшиеся навстречу, либо сворачивали в переулки, завидев её издали, либо смотрели исподлобья, молча, без приветствия. Арина вспомнила слова Антона: «Вас тут не ждали». Кажется, это было мягко сказано.

Она дошла до пересечения Советской с улицей Лесной и увидела первый признак общественной жизни — продуктовый магазин. Вернее, то, что от него осталось. Это было приземистое кирпичное здание с вывеской «Продукты 24», где цифра «4» висела на одной петле, перевернувшись вверх ногами. Рядом, на деревянном ящике, сидели две старухи в ватниках и серых пуховых платках, натянутых на самые брови. Перед ними стояла детская коляска, в которой лежали не младенцы, а несколько банок солёных огурцов и пучки укропа, перевязанные суровой ниткой.

Арина подошла ближе, на ходу включая камеру, но опуская её вниз, чтобы не отпугнуть.

— Здравствуйте, — сказала она, стараясь придать голосу максимально дружелюбное выражение. — Я журналистка из Москвы. Можно с вами поговорить?

Старухи переглянулись. Та, что сидела слева, сухонькая, с лицом, похожим на печёное яблоко, и глазами-буравчиками, поджала губы и отвернулась, сделав вид, что поправляет банки в коляске. Вторая, покрупнее, с тяжёлым, обрюзгшим лицом и усиками над верхней губой, посмотрела на Арину с откровенным недоверием.

— А чего говорить-то? — проскрипела она голосом, похожим на звук несмазанной двери. — У нас тут новостей нет. Живём тихо. Помираем потихоньку.

— Я про мэра вашего хотела спросить, — Арина сделала шаг ближе. — Про Ефима Бортко. Говорят, он пропал.

При слове «Бортко» первая старуха резко повернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Пропал и пропал, — отрезала она. — Туда ему и дорога. Нечего на чужой земле свои порядки наводить.

— Анна, молчи! — шикнула на неё вторая, но первая, видимо, уже завелась.

— А чего молчать-то? — она всплеснула руками. — Правду говорить не запретишь. Этот Бортко всю округу скупил. У меня сын в леспромхозе работал, пока Ефим его не закрыл. Обещал новый открыть, а вместо этого землю под коттеджи продал. Люди без работы остались, а он на «Лексусе» ездил. Вот тебе и мэр.

— Он и лагерь пионерский спалил, — неожиданно добавила вторая старуха, понизив голос и наклонившись к Арине. — «Чайку». Там дети отдыхали, пока он страховку не получил. А потом на этом месте хотел гостиницу строить для богатых. Только не успел.

— Царь не дал, — тихо, почти шёпотом, произнесла первая и перекрестилась.

Арина почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Она подняла камеру и нажала кнопку записи, стараясь держать её как можно незаметнее.

— Царь? — переспросила она. — Вы про Болотного Царя?

Старухи снова переглянулись, и на этот раз в их взглядах читался неподдельный ужас.

— Не поминай его, — быстро сказала вторая. — Особенно у воды. Он слышит.

Она резво, не по годам, вскочила с ящика, схватилась за ручку коляски и, не прощаясь, зашагала прочь, уволакивая за собой банки и пучки укропа. Первая старуха засеменила следом, бормоча что-то себе под нос и крестясь.

Арина осталась одна перед закрытым магазином. Она выключила камеру и перевела дух. Разговор, пусть и короткий, дал ей больше, чем она ожидала. Итак, мэра не любили. Более того — его ненавидели и боялись, но после его исчезновения страх не ушёл, а лишь сменил адрес. Теперь боялись того, кто его забрал.

Она зашагала дальше, к площади. Улица расширилась, дома стали выше — двухэтажные, кирпичные, с остатками лепнины на фасадах. В одном из них когда-то размещался Дом культуры, о чём свидетельствовала полустёртая надпись над входом и облупленная гипсовая фигура рабочего с молотом, стоявшая в нише. Теперь окна ДК были заколочены, а на дверях висел амбарный замок размером с кулак.

Площадь при дневном свете выглядела ещё более уныло, чем ночью. Тусклое утреннее солнце, пробивавшееся сквозь облака редкими косыми лучами, лишь подчёркивало запустение. Памятник Ленину без руки отбрасывал короткую, корявую тень. Бетонные плиты под ногами были испещрены трещинами, в которых росла трава и даже маленькие, чахлые берёзки. У здания администрации стоял одинокий автомобиль — чёрный внедорожник «Тойота Ленд Крузер» с тонированными стёклами, выглядевший здесь как инопланетный корабль среди руин.