Егор Конюшенко – Сказания Беззвучной (страница 4)

Она принялась за работу, глядя в зеркальце и двигая пальцами с отточенной годами сноровкой. Сперва — восковые вставки под скулы, чтобы лицо стало круглее, мягче. Затемнение век, подводка, меняющая разрез глаз. Мел с белком лёг на кожу маской — холодный, стягивающий, превращающий эльфийскую хищность в бледную человеческую усталость. Парик она надела последним, аккуратно заправив под него собственные волосы. Из зеркала глядела незнакомка — худая, нервная, с тёмными кругами под глазами и поджатыми губами. Женщина, которая много пережила, но ничего не добилась. Просительница. Идеально.

Глава 3. Поцелуй Утренней Звезды

Затем она вынула из мешка платье. Платье она купила три дня назад на рынке, когда ещё только готовилась к охоте на Блэквуда, — простое, тёмно-серое, из добротной шерсти, ни слишком богатое, ни слишком бедное. То, что носят обедневшие купчихи и вдовы мелких чиновников. Оно пахло нафталином и чужой жизнью. Переодевшись, она спрятала свой дорожный костюм и кольчугу из тонких стальных колец в заплечный мешок. Сверху легли трофеи. Мешок она забросила в нишу под мостом, привалив сверху камнем, — вернётся, когда всё закончится. Если закончится.

К рассвету оставалось часа два, не больше. Самое глухое время, когда даже стража клюёт носом, а замковые ворота охраняют самые сонные и нерадивые караульные. Вир’эйн поднялась, расправила плечи, проверяя, как сидит платье. К поясу, под плотной шерстью, она прикрепила два метательных ножа — на всякий случай. Флакон с ядом перекочевал в рукав, в специальный потайной кармашек, откуда его можно было извлечь одним движением пальцев. Перстень Гарета она надела на правую руку, поверх перчатки, так, чтобы он бросался в глаза.

Она вышла из-под моста и двинулась по руслу ручья, прочь от зарева, прочь от холма Святого Иакова, туда, где на другом конце города высились башни замка Крейгов — приземистые, угловатые, построенные ещё в те времена, когда архитекторы думали о стрелах и осадных лестницах, а не о красоте. В окнах горел свет. Барон не спал. Ждал вестей от Гарета. Или просто мучился бессонницей — трусы часто не спят по ночам, прислушиваясь к каждому скрипу половиц.

— Ничего, — прошептала она, перебирая в пальцах флакон. — Скоро ты уснёшь. Крепко. Навсегда.

Туман клубился у её ног, скрадывая шаги. Где-то вдалеке завыла собака — может быть, та самая, что спала у конуры Блэквуда, а может быть, совсем другая. Вир’эйн улыбнулась одними губами и растаяла в белесой мгле, как исчезает под водой след от брошенного камня. А когда она вынырнула из этого молочного марева, перед ней уже вставал замок Крейгов — во всей своей угрюмой красе.

Он стоял на скалистом уступе над рекой, вгрызаясь в камень фундаментом, точно старый хищник, который давно потерял зубы, но всё ещё помнил вкус крови. Построенный в эпоху, когда бароны воевали друг с другом чаще, чем пили вино, он походил на каменный кулак, выставленный в сторону соседей: приземистый донжон, толстые стены, узкие бойницы, из которых и через сотню лет не выветрился запах кипящей смолы. С годами к замку пристроили флигель с большими окнами и башенку с флюгером в виде вздыбленного волка — дань архитектурной моде минувшего столетия. Но даже эти украшения не могли скрыть главного: замок строили для войны, и война до сих пор жила в его стенах, как застарелая плесень.

Вир’эйн подходила к воротам пешком, медленно, слегка приволакивая правую ногу — не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы вызвать сочувствие. Под тёмно-серым платьем она заранее перетянула бедро полоской ткани, чтобы походка казалась скованной. Хромота делает женщину беззащитной в глазах мужчин. Беззащитную не боятся. Не боятся — теряют бдительность. Старая истина, проверенная сотню раз.

Рассвет ещё не наступил, но небо на востоке уже серело, и факелы у ворот начали коптить, выбрасывая в промозглый воздух жирные струи дыма. Двое стражников в кольчугах, надетых поверх засаленных стёганок, топтались у опущенной решётки. Один зевал, прикрывая рот латной рукавицей, второй лениво перебирал костяные чётки, отсчитывая молитвы или, может, долги. Оба выглядели так, словно служба у барона Крейга была худшим, что случилось с ними после рождения.

— Стоять! — окликнул её тот, что с чётками, и осёкся, разглядев одинокую женщину. — Куда в такую рань, госпожа? Замок закрыт до восьми склянок.

— У меня срочное дело к его сиятельству, — проговорила она голосом, который сочился усталостью и плохо скрываемой тревогой. Голос был на полтона выше её обычного, с лёгкой хрипотцой, будто она провела бессонную ночь в дороге. — Дело, не терпящее отлагательств. Речь идёт о жизни и смерти. И о деньгах. Барон поймёт, если вы ему передадите.

Стражник с чётками переглянулся с напарником. Тот пожал плечами и сплюнул сквозь зубы.

— Все так говорят, — буркнул он. — «Срочно», «жизнь и смерть», «барон поймёт». А барон потом орёт, зачем пустили всякую…

— У меня есть это, — перебила Вир’эйн и медленно, чтобы не спровоцировать стражу на резкие движения, стянула с правой руки перчатку.

На пальце блеснул перстень с волчьей головой. Рубиновые глаза хищно сверкнули в свете факелов. Перстень Гарета. Вернее, перстень Крейга, переданный Гарету для опознания, а теперь перекочевавший на руку эльфийки, которую этот перстень должен был обречь на смерть. Маленькая, злая ирония — из тех, что она особенно ценила.

Стражник с чётками подался вперёд, вгляделся. Глаза его расширились.

— Фамильная печать, — выдохнул он и тут же вытянулся, точно аршин проглотил. — Простите, госпожа, сразу не признал. В такой темноте разве разглядишь…

— Ничего страшного. — Она натянула перчатку обратно, пряча перстень. — Ты хорошо несёшь службу. Барон оценит. А теперь проводи меня к нему. Или к управляющему. Только быстро. Время не ждёт.

Стражник кивнул, толкнул напарника локтем и заорал куда-то в темноту:

— Эй, Рыжий! Открывай решётку! Госпожа к барону!

Решётка поползла вверх, скрежеща несмазанными цепями. Вир’эйн шагнула под арку, и холодный камень накрыл её тенью. Внутренний двор встретил запахом конского навоза, прелой соломы и жареного мяса, доносившимся из кухонного флигеля. Замок просыпался: где-то хлопнула дверь, загремели вёдра, конюх выводил из стойла гнедого жеребца, и тот прядал ушами, пугаясь собственной тени.

К ней уже спешил управляющий — тощий, как жердь, мужчина в тёмном камзоле, с лицом, напоминавшим печёное яблоко, из которого торчал длинный острый нос. Седые волосы были зализаны на пробор с такой тщательностью, словно он каждое утро боролся с ними насмерть. Звали его, как она знала из расспросов в городе, Олдвин Крипс, и служил он дому Крейгов уже три поколения — достаточно, чтобы считать замок своей собственностью, а всех гостей — личными врагами.

— Доброе утро, госпожа… — начал он, цепким взглядом ощупывая её с головы до ног.

— Валери, — подсказала она, назвав первое пришедшее в голову имя. — Валери Корнвэй. Моё имя вряд ли что-то скажет его сиятельству, но вот это… — она показала перстень, не снимая перчатки, лишь чуть приподняв её край, — скажет многое.

Олдвин нахмурился. Глаза его сузились, и Вир’эйн поняла: он узнал перстень. Но то, что он узнал, ему не понравилось. Он знал, что барон отдал этот перстень Гарету. Знал, что Гарет сейчас должен быть на холме Святого Иакова. И появление незнакомой женщины с этим перстнем в столь ранний час могло означать только одно: что-то пошло не по плану.

— Его сиятельство ещё не принимает, — сухо сказал управляющий. — Он провёл тяжёлую ночь и…

— Его сиятельство сам назначил эту встречу, — перебила она, добавив в голос стали. — И будет крайне недоволен, если узнает, что меня задержали в прихожей, пока время утекает. Или вы хотите лично объяснить барону, почему срочное известие дошло до него только к обеду?

Олдвин поджал губы. С одной стороны — риск навлечь гнев хозяина за то, что впустил незнакомку. С другой — риск упустить нечто важное и тоже навлечь гнев хозяина. Он выбрал то, что казалось безопаснее здесь и сейчас.

— Следуйте за мной, госпожа Корнвэй, — процедил он, разворачиваясь. — Но предупреждаю: если ваше дело окажется недостаточно срочным, барон будет в ярости. А в ярости он… непредсказуем.

— Я тоже, — тихо ответила Вир’эйн, но так, что управляющий не расслышал.

Они вошли в донжон. Внутри замок выглядел так же угрюмо, как и снаружи. Голые каменные стены, увешанные выцветшими гобеленами, на которых сцены охоты и рыцарских турниров поблекли до неразборчивых пятен. Вдоль коридора стояли пустые доспехи, и в прорезях шлемов гнездилась паутина. Факелы на стенах чадили, свет их колебался, заставляя тени плясать на камне. Запах плесени и старого дыма пропитал каждый камень.

Они поднялись по винтовой лестнице. Вир’эйн считала шаги, повороты, запоминала, где стоят стражники. У башни с флюгером — один, полусонный, в кольчуге на голое тело. У дверей в покои — ещё один, бодрствующий, с алебардой. Этот проводил их долгим изучающим взглядом. Профессионал. Таких она вычисляла сразу. Если дойдёт до драки, этого придётся убрать первым.

Олдвин остановился перед высокой дубовой дверью, окованной железными полосами. Из-под двери пробивался свет — барон не спал. Управляющий постучал три раза, с паузой после второго удара, и, не дожидаясь ответа, приоткрыл створку.