Егор Конюшенко – Сказания Беззвучной (страница 6)

— Свободен, — бросил барон.

Олдвин поклонился и вышел, пятясь спиной к двери, как того требовал этикет. Дверь закрылась. Они снова остались вдвоём.

Крейг взял свой кубок. Рука его дрожала, вино плескалось о серебряные края. Вир’эйн взяла свой — левой рукой, чтобы правая оставалась свободной, в дюйме от потайного кармашка в рукаве. Она поднесла кубок к лицу, вдохнула аромат, но не выпила.

— Вино не отравлено, если ты об этом думаешь, — сказал барон с нервным смешком. — Я не настолько глуп. Ты бы учуяла.

— Учуяла бы, — согласилась она. — Но у меня всё равно есть правило: никогда не пить с теми, кто пытался меня убить. Ничего личного.

Она сделала вид, что подносит кубок к губам, и одновременно — одним неуловимым движением пальцев — смазала край своего кубка крошечной каплей густого бальзама, который хранился в перстне на левой руке. Противоядие широкого спектра — не панацея, но достаточно сильное, чтобы нейтрализовать «Поцелуй Утренней Звезды» при контакте. Она не собиралась пить из этого кубка, но рисковать не хотела. Слишком много случайностей. Слишком много непредвиденного.

Барон жадно выпил половину своей порции, явно надеясь, что алкоголь притупит страх. Вир’эйн шагнула ближе, и он, инстинктивно желая её задобрить, поднял свой кубок снова. И в этот самый миг, когда он запрокинул голову для нового глотка, она качнулась вперёд — якобы потеряв равновесие на скользком каменном полу, — и ухватилась за край стола. Правая рука её на мгновение нависла над его кубком. С кончика ногтя, спрятанного под накладным восковым коготком, сорвалась прозрачная, как слеза, капля.

Она упала в тёмно-рубиновую глубину и исчезла без следа. Ни запаха. Ни цвета. Ни привкуса.

— Прошу прощения, — сказала она, выпрямляясь. — Неровный пол.

Крейг ничего не заметил. Страх и вино сделали своё дело. Он выпил, даже не взглянув на кубок, и поставил его на стол с глухим стуком. Несколько мгновений ничего не происходило. Барон смотрел на неё — всё с той же смесью ужаса и надежды, которая постепенно уступала место недоумению. Почему она не убивает? Почему медлит?

А потом яд начал действовать.

Сперва он почувствовал холод. Не тот, что бывает от сквозняка, а внутренний, глубинный, зарождающийся где-то в желудке и расползающийся по жилам ледяной паутиной. Потом скрутило пальцы. Крейг с изумлением уставился на собственную правую руку — фаланги сгибались, ломаясь, с тихим костяным хрустом, ногти впивались в ладонь, протыкая кожу, а он не мог остановить этот процесс. Боль пришла мгновением позже — ослепительная, всепоглощающая, стирающая мысли и оставляющая только животный, нечеловеческий крик.

Он закричал. Страшно, надрывно, брызгая слюной и остатками вина. Попытался встать, но спина вдруг сломалась — мышцы сократились с такой чудовищной силой, что позвоночник хрустнул в трёх местах одновременно. Крейг рухнул на пол, сворачиваясь в позу эмбриона, — точь-в-точь раздавленный паук. Рёбра ломались одно за другим, пробивая кожу изнутри. Кровь хлынула изо рта, смешиваясь с вином на камнях пола.

Вир’эйн стояла над ним и смотрела. Лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным. Только в глубине зелёных глаз плясали отблески каминного огня.

— Ты хотел знать, за что, — проговорила она негромко, опускаясь на корточки рядом с умирающим. — За предательство. За трусость. За шесть трупов в особняке Блэквуда, которые стали бы моим, если бы я оказалась чуть медлительнее. За то, что решил, будто можешь распоряжаться чужой жизнью, как своей собственной. Ты не можешь. И никогда не мог.

Крейг захрипел. Глаза его выкатились из орбит, налились кровью. Он пытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырывался лишь булькающий клёкот. Челюсть сжалась с такой силой, что зубы крошились, выпадая на каменный пол белыми осколками. Он умирал долго — дольше, чем она ожидала, — и всё это время она не отводила взгляда.

— Говорят, «Поцелуй Утренней Звезды» сохраняет сознание почти до самого конца, — добавила она задумчиво. — Так что ты всё слышишь и чувствуешь. Хорошо. Надеюсь, тебе больно, барон. Очень больно. Ты заслужил каждую секунду этой боли.

Когда всё закончилось, она поднялась и подошла к столу. Допила глоток вина из своего кубка — теперь уже можно, яд остался только в его бокале, — и оглядела комнату. На полу лежало скрюченное, изломанное тело, в котором едва угадывались человеческие очертания. В камине догорали дрова. За окном брезжил серый, промозглый рассвет.

Вир’эйн взяла со стола фамильный кошелёк барона, тяжёлый, полный золота. Прихватила и его личную печать — маленький пресс с волчьей головой, которым он заверял приказы. Пригодится. Затем сняла парик, стёрла грим тыльной стороной ладони и бросила всё это в камин, где воск и конский волос занялись чадным, вонючим пламенем. Никаких улик. Никаких следов просительницы по имени Валери Корнвэй, которой никогда не существовало.

У двери она на мгновение задержалась и бросила последний взгляд на мёртвого барона.

— Шёпот, — сказала она в тишину. — Так говорят эльфы. Шёпот эльфийской стали. Ты не услышал. А надо было.

Дверь открылась и закрылась. В покоях воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением умирающих в камине углей.

Потайной ход обнаружился именно там, где она и предполагала, — за кладовой, примыкавшей к кухне. Узкая дверца, замаскированная под стенной шкаф, вела в круто уходящий вниз лаз. Пахло плесенью, крысиным помётом и вековой сыростью, просочившейся в камень, точно старческая влага в кости. Вир’эйн пригнулась и шагнула в темноту, прикрыв дверцу за собой. Замок остался позади — приземистый, угловатый, всё ещё спящий и не ведающий, что его хозяин уже никогда не проснётся.

Лаз вывел её к подножию скалы, в густой кустарник, росший у самой воды. Река здесь делала излучину, и течение было медленным, заросшим кувшинками. Над водой стелился туман — густой, молочно-белый, тот самый, что приходит перед рассветом и стирает все границы между землёй, небом и памятью. Вир’эйн выбралась наружу и остановилась, глубоко вдохнув холодный, пахнущий тиной и свободой воздух. Вдох за вдохом она сбрасывала с себя чужую личину — просительницу, вдову, убийцу. Оставалась просто Вир’эйн. Беззвучная Тень. Эльфийка с пепельными волосами, которой больше никто не мог указывать, где ей жить и как умирать.

Она двинулась вдоль реки, прочь от замка, прочь от города. Шла быстро, но не бежала — бег вызывает подозрение, а женщина, идущая ровным шагом по берегу в предрассветный час, никому не интересна. К тому же в такой час здесь не было ни души: только цапли, застывшие на мелководье, точно серые изваяния, да пара воронов, что уже кружили над замковыми башнями, чуя скорую падаль. Вороны знали. Вороны всегда знают первыми.

У каменного моста через Овражий ручей она остановилась, спустилась в русло и разобрала приваленный камнем тайник. Мешок оказался нетронут. Кольчуга, дорожный костюм, трофеи — всё на месте. Она быстро переоделась прямо там, под мостом, с облегчением сбрасывая серое платье, точно змеиную кожу. Привычная стальная чешуя кольчуги легла на плечи, плащ укрыл от ветра, капюшон скрыл лицо. Метательные ножи заняли свои места на поясе и в сапогах. Флакон из-под «Поцелуя Утренней Звезды», теперь пустой, она не выбросила — спрятала в потайной карман, на память. Или на случай, если понадобится снова. Хороший флакон. Жалко терять.

Серое платье она свернула в узел, привязала к нему камень и швырнула в ручей. Вода сомкнулась над ним, унося прочь последнюю улику. Круги разошлись и исчезли. Туман поглотил всплеск. Всё было кончено.

Конь ждал её там, где она его оставила, — в заброшенной овчарне на окраине Нижнего города. Гнедая кобыла трёх лет от роду, послушная и выносливая, купленная три дня назад у цыганского табора за смехотворную цену. Вир’эйн проверила подпругу, поправила седло, закинула мешок через круп. Кобыла всхрапнула, кося глазом, и переступила с ноги на ногу, но не заржала — хорошая лошадь, приученная не шуметь без нужды.

Она вывела её из овчарни, поднялась в седло и направила по заброшенному тракту, что вёл на восток, прочь от города, прочь от герцогства. Тракт зарос чертополохом, и камни под копытами позеленели от старости. Никто не ездил этой дорогой уже лет десять — с тех пор, как открыли новый торговый путь через перевал. Здесь было тихо, пусто и совершенно безопасно. То, что нужно.

Рассвет наконец прорвал серую пелену облаков, окрасив край неба в бледно-розовый, почти болезненный цвет. Птицы завели свою обычную перекличку — сперва робко, потом всё увереннее, точно пробуя голос после долгой ночи. Где-то вдалеке, на востоке, серебряной нитью блеснула река, уходящая в бесконечные леса эльфийских земель. Она не была там уже много лет. Возможно, стоило вернуться. Возможно, нет. Об этом она подумает завтра.

А сегодня — просто дорога. Просто холодный ветер в лицо. Просто свобода, купленная дорогой ценой.

Вир’эйн тронула поводья. Кобыла пошла шагом, унося её в туман, скрадывающий очертания мира — деревья, камни, старые вехи, — пока вокруг не осталось ничего, кроме белого безмолвия. Она не обернулась. Замок Крейгов исчез за спиной, как исчезает дурной сон с первыми лучами солнца. Остался только шёпот стали, убранной в ножны, да тихий стук копыт по мокрой траве. И ещё — имя, которое никто теперь не произнесёт вслух: Валери Корнвэй, женщина, которой не существовало.