Егор Конюшенко – Сказания Беззвучной (страница 5)

— Ваше сиятельство, — произнёс он в щель. — Простите за беспокойство, но к вам посетительница. Говорит, срочно. При ней… — он замялся, подбирая слова, — ваш перстень.

Повисла пауза. Долгая. Такая, что слышно было, как потрескивают свечи по ту сторону двери. Вир’эйн стояла неподвижно, чуть опустив голову и ссутулив плечи — идеальный образ робкой просительницы. Но под платьем каждая мышца была напряжена, готовая к броску.

— Пусть войдёт, — раздался наконец голос барона. Голос был хрипловат, с тем особым оттенком, какой бывает у человека, который провёл ночь без сна, заливая тревогу вином. — И оставь нас.

Олдвин распахнул дверь и отступил в сторону, пропуская её. Вир’эйн шагнула через порог. Дверь за спиной закрылась с глухим, тяжёлым стуком, отрезав её от коридора, от стражи, от путей к отступлению. Она оказалась в логове зверя. И зверь сидел прямо перед ней — усталый, настороженный, сжимающий в руке серебряный кубок с остатками вина.

Барон Орвин Крейг выглядел хуже, чем при их первой встрече. Под глазами залегли тени, щёки обвисли, ворот рубахи был расстёгнут небрежно, обнажая седую поросль на груди. На столе перед ним лежали разбросанные бумаги, стоял потухший канделябр и оплывшая свеча. Пахло вином, воском и тем особым запахом застарелого страха, который не мог заглушить даже дорогой можжевеловый аромат, курившийся из жаровни в углу.

— Госпожа… — начал он, поднимаясь из-за стола. Взгляд его скользнул по её лицу, одежде, и ни одна искра узнавания не промелькнула в воспалённых глазах. — Мне сказали, у вас мой перстень. Любопытно. Я отдал его одному человеку, который сейчас должен быть совсем в другом месте. И этот человек — не вы.

Вир’эйн выпрямилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся, и вся её фигура неуловимо переменилась — исчезла робкая просительница, и на её месте возникла хищница, которую до поры прятала серая шерсть платья.

— Человек, которому вы отдали перстень, мёртв, — сказала она своим настоящим голосом — низким, холодным, лишённым притворной хрипотцы. — Как и все его люди. Особняк Блэквуда сгорел. Ваш заказ не выполнен. И вы, барон, кое-что мне задолжали. Но не золото. Кое-что другое.

Барон замер. Кубок в его руке дрогнул, и несколько тёмных капель упало на столешницу, расплываясь по бумагам кровавыми кляксами. Он смотрел на неё с ужасом, который пытался — и не мог — скрыть за яростью.

— Ты… — выдохнул он.

— Я, — подтвердила Вир’эйн и сделала шаг вперёд. — Доброе утро, ваше сиятельство. Кажется, у нас с вами незаконченное дело.

Барон стоял у стола, вцепившись в кубок так, что побелели костяшки, и смотрел на неё с тем особым выражением, какое бывает у человека, увидевшего собственную смерть. Не ту, что мерещится в кошмарах, — размытую, далёкую, которую можно отсрочить молитвой или золотом, — а вполне осязаемую, стоящую в трёх шагах, в сером шерстяном платье, с холодной улыбкой на бледных губах. Он узнал её. Наконец-то. Несмотря на парик, несмотря на воск и пудру, он узнал этот взгляд — зелёный, с узким вертикальным зрачком, взгляд змеи, которая уже загнала добычу в угол.

— Ты… — выдохнул он повторно, и голос его сорвался на свистящий шёпот. — Этого не может быть. Гарет…

— Гарет передаёт извинения, — перебила Вир’эйн. Она неторопливо стянула перчатку с правой руки и показала перстень — тот самый, с волчьей головой, — прежде чем швырнуть его на стол. Перстень покатился по столешнице, звякнул о серебряный подстаканник и замер. — У него возникли неотложные дела в ином мире. Как и у всех его людей. Шестеро, барон. Шестеро хороших бойцов. Вы могли бы нанять дюжину, и результат был бы тем же. Просто дюжина обошлась бы вам дороже.

Крейг судорожно дёрнул ворот рубахи, будто тот душил его. Кадык заходил вверх-вниз по горлу, точно поплавок в шторм. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр, и барон вздрогнул всем телом. Пахло страхом — кислым, едким, перебивающим даже можжевеловый дым из жаровни. Вир’эйн знала этот запах. Она чуяла его так же отчётливо, как гончая чует подраненного зайца.

— Подожди, — заговорил он быстро, выставив перед собой ладонь, точно этот жалкий жест мог её остановить. — Подожди. Я заплачу. Втрое. Впятеро. Назови цену. Я богат, ты знаешь. Замок, земли, золото — всё, что пожелаешь. Хочешь поместье? Я подарю тебе поместье. Хочешь титул? Я похлопочу перед герцогом. Только не…

— Не что? — Она склонила голову набок, разглядывая его с ленивым, почти кошачьим интересом. — Не убивай тебя? А ты сам — ты собирался оставить меня в живых, барон? Ты дал мне аванс и тут же нанял Гарета. Двойное предательство. Даже по меркам твоей породы это перебор.

— Я испугался! — выкрикнул он, и в крике этом было больше злости на самого себя, чем мольбы о пощаде. — Ты бы выяснила. Рано или поздно выяснила бы, что я сделал с Блэквудом. И пришла бы за мной. Я должен был защититься. Должен был обезопасить себя. Это не личное.

— Для меня — личное, — отрезала она. — Ты хотел меня убить. Хотел, чтобы меня прикончили в тёмном коридоре, как бешеную собаку, и бросили гнить в горящем доме. Ты даже не дал мне шанса. А я, знаешь ли, ценю, когда мне дают шанс. Поэтому дам его тебе. Один. Только один.

Она вынула из рукава сложенный вчетверо пергамент — ту самую записку, что забрала у мёртвого Гарета, — и бросила на стол рядом с перстнем. Бумага развернулась, и барон увидел собственный почерк, собственную подпись, собственную печать. Улика. Неопровержимая. Он смотрел на неё, точно на змею, и лицо его посерело.

— Я могла бы убить тебя сразу, — продолжила она тем же ровным тоном. — Войти и перерезать горло. Но я хочу, чтобы ты понял. Хочу, чтобы ты знал, за что умираешь. Таков мой шанс. Понимание. Большего ты не заслужил.

Крейг облизнул пересохшие губы. Взгляд его заметался по комнате — дверь заперта, стража далеко; окно забрано решёткой, да и высоко; оружие на стене декоративное, бесполезное в драке. Он был в ловушке. В собственных покоях, в собственном замке, с собственной стражей за дверью — и всё равно в ловушке, из которой не было выхода.

— Ты не выйдешь отсюда живой, — сказал он, цепляясь за последнюю соломинку. — Убьёшь меня — и мои люди разорвут тебя на части. Ты не пройдёшь мимо стражи.

— Пройду, — спокойно ответила она. — Так же, как вошла. Твои люди не видели моего лица — они видели парик, пудру и серое платье. А когда я уйду, они увидят заплаканную просительницу, которую барон грубо выставил за дверь. Или не увидят вовсе, если я воспользуюсь чёрным ходом. В таких замках всегда есть чёрный ход. Обычно — рядом с кухней. Я права?

Барон ничего не ответил, но желваки на его скулах заходили ходуном. Она была права. Чёрный ход существовал — старый, ещё с прошлой войны, когда замок осаждали соседи Крейга и слугам понадобился тайный лаз за водой. О нём знали немногие. Но она знала — потому что такие вещи въедаются в кровь наёмницы, как известь въедается в кости старых покойников.

Крейг вдруг выпрямился. Страх в его глазах сменился чем-то иным — отчаянной, лихорадочной хитростью, какая просыпается даже в самом жалком трусе, загнанном в угол. Он медленно, стараясь не делать резких движений, потянулся к шнурку колокольчика, что свисал у камина.

— Позволь хотя бы проститься по-человечески, — сказал он. — Я прикажу подать вина. Хорошего вина. Из моих личных запасов. Мы выпьем. Как цивилизованные люди. А потом… делай что должна.

Вир’эйн усмехнулась. Цивилизованные люди. Надо же.

— Что ж, — произнесла она, — я не против. Зови.

Барон дёрнул шнурок. Где-то в недрах замка зазвенел колокольчик. Прошло полминуты, затем другая, и наконец за дверью послышались торопливые шаги. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова давешнего управляющего — Олдвина Крипса.

— Ваше сиятельство?

— Вина, — приказал Крейг, и голос его звучал почти ровно, почти властно. Только рука, вцепившаяся в край стола, дрожала, как у пьяницы на похмелье. — Бутылку «Золотой лозы». И два кубка. Чистых. Самых лучших. Живо.

Олдвин скользнул по Вир’эйн быстрым, ничего не понимающим взглядом, но вопросов задавать не стал. Исчез. Шаги прошелестели по коридору и стихли. В комнате опять повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и свистящим дыханием барона, который явно обдумывал следующий ход. Какой? Может, хотел подсыпать ей снотворное? Может, планировал напасть, когда она расслабится? А может, просто тянул время, надеясь, что Олдвин догадается позвать стражу.

— Ты был прав, — нарушила молчание Вир’эйн, проходя к столу и проводя пальцем по разбросанным бумагам. — Я бы выяснила. Рано или поздно. Но ты поторопился. Ты мог бы просто заплатить мне за молчание. Я беру плату за молчание, барон. Это один из моих тарифов. А теперь поздно.

— Никогда не поздно, — выдавил Крейг.

— Поздно, — повторила она безжалостно. — Мой тариф на молчание поднялся. Теперь он стоит твоей жизни. Инфляция. Ничего личного.

Дверь снова отворилась. Олдвин Крипс вплыл в комнату с подносом в руках — пузатая бутылка тёмного стекла с сургучной печатью на горлышке, два серебряных кубка, отполированных до зеркального блеска, и маленькое блюдце с ломтиками вяленого мяса. Он поставил поднос на край стола, бутылку откупорил с ловкостью человека, проделывавшего это тысячи раз, и наполнил оба кубка до половины. Густое, тёмно-рубиновое вино пахнуло смородиной и дубовой корой.